Зелёный Социализм

Меня невозможно убить,
я в сердцах миллионов

Вход в систему

Сейчас на сайте

Сейчас на сайте 0 пользователей и 7 гостей.

Ресурсы

Красное ТВ Левый Фронт – Земля крестьянам, фабрики рабочим, власть Советам!
kaddafi.ru - это сайт,где собраны труды Муаммара Каддафи и Зеленая Книга Сирийское арабское информационное агентство – САНА – Сирия: Новости Сирии
Трудовая Россия чучхе Сонгун
Инициативная группа по проведению референдума «За ответственную власть!» АВАНГАРД КРАСНОЙ МОЛОДЁЖИ ТРУДОВОЙ РОССИИ
Инициативная группа по созданию международного движения «Коммунистическое развитие в 21 веке»
Политическая партия "КОММУНИСТЫ РОССИИ" - Тольяттинское городское отделение
Защитим Мавзолей!
За СССР! Есть главное, ради которого нужно забыть все разногласия
Владимир Ленин - революционер, мыслитель, человек
За продолжение дела Уго Чавеса!
Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки - Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки
Проект «Исторические Материалы» | Факты, только факты, и ничего, кроме фактов...

Help!

Разместите баннер у себя на сайте или в блоге:

Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. Глава II. Метаморфозы ленинской политики

Компромисс: с буржуазией или крестьянством?   Да здравствует гражданская война!   Курс на союз со средним крестьянством

Компромисс: с буржуазией или крестьянством?

Москва к весне 1918 года представляла собой несравненно более спокойное место, чем Петроград. Важно отметить, что в конце 1917 и первые месяцы 1918 года так называемая Московская область, в которую входили губернии Центральной России, была достаточно автономна от Петрограда и Совнаркома и фактически имела своё отдельное правительство. Случалось, Президиум Моссовета принимал постановления, где прямо указывалось Совету Народных Комиссаров на «недопустимость вмешательства Петрограда в распоряжения Московского Совета РСиКД»[78].

Расстрел в Москве Красной гвардией манифестаций рабочих 5 января, а также кровавое побоище 9 января 1918 года[79] несколько отрезвили большевистское руководство Моссовета, и в дальнейшем оно предпочитало проводить более мягкую политику в отношении оппозиционно настроенных рабочих и их партий. Президиум Моссовета не поощрял расстрелы красногвардейцами на месте воров и спекулянтов, отрицательно относился к практике повальных обысков и реквизиций продовольствия у обывателей и вообще как-то пытался сдержать волну анархии и беззакония. Трений у московских большевиков с Областным продовольственным комитетом было мало, старые московские продовольственники не имели серьёзных оснований для забастовок и саботажа и продолжали добросовестные попытки в условиях всероссийского развала обеспечить Москву продуктами. А. И. Рыков, ставший во главе продовольственного ведомства в правительстве Московской области, оказался способным руководителем и в течение февраля — марта сумел наладить товарообмен с Югом и так поставить снабжение Москвы, что там уже всерьёз подумывали о существенном увеличении пайка населению.

Словом, даже несмотря на то щекотливое обстоятельство, что московская большевистская организация давно превратилась в гнездо оппозиции и даже один раз вынесла недоверие ЦК партии, пошедшему на заключение мира с немцами, Москва с её Кремлём представлялась Ленину более безопасным местом для передышки после «петрограда» и «бреста» и для подготовки нового этапа социалистической революции. Относительное затишье весны восемнадцатого не сняло важнейших проблем революции и гражданской войны. Именно в это время усилиями революционных вождей была глубоко взрыхлена почва для того смертоносного конфликта, который вскоре разольётся по всей огромной территории бывшей империи.

Ленин любил напоминать, что реальная политика начинается только тогда, когда она затрагивает интересы и вовлекает десятки миллионов людей. Полузадушенная, загнанная в подполье буржуазия и красноречивая оппозиционная интеллигенция не могли составить антибольшевистского фронта для широкомасштабного вооружённого сопротивления. Для этого требовалась массовая база в слоях многомиллионного крестьянства — и она была создана.

В советской исторической пропаганде сложилась одна интересная особенность. Во все времена эпохи коммунистического строительства в СССР, по мере того, как регулярно подтверждались непопулярность и негативные последствия разного рода «форсирований», «атак», «непосредственных переходов» и тому подобного правительственного экстремизма, под влиянием общественных симпатий внимание исследователей направлялось в сторону тех сравнительно мирных этапов, когда на время затихала ярость лобовых атак, уступая немного места социальному компромиссу. В связи с этим в исторической литературе нагромоздились монбланы из разного рода интерпретаций и толкований тех немногочисленных заявлений вождей, где говорилось о компромиссах, приостановках атак, начале осад, о коренной перемене точки зрения на социализм и т. п. Из имевшегося скудного запаса наше кулинарное искусство создало огромное количество внушительных для глаза и тонко приготовленных, но малокалорийных блюд. Абсолютизация отступлений и временных слабостей большевизма росла в геометрической прогрессии, и сегодня мы имеем вокруг проблемы весны 1918 года такие завалы рухнувших монументальных вершин, что потребуются немалые усилия и время, чтобы добраться до сути и понять первоначальный смысл стратегической линии, разработанной и осуществлённой Лениным после переезда из Петрограда в Москву.

В авторитарном, бюрократическом государстве политике особенно вреден яркий свет и шум, она рождается и начинает ходить в тиши зашторенных кабинетов, и первая пелёнка для неё — зелёное сукно ведомственных столов. Руководство ВСНХ быстро почувствовало на себе плачевные результаты национализации промышленности и экономические последствия Брестского мира. Повседневная напряжённая работа хорошо обучала дилетантов от экономики, и в ВСНХ стали серьёзно задумываться о кардинальном изменении политики, о возможности некоего компромисса с буржуазией и специалистами хозяйства.

Здесь следует вспомнить одно любопытное обстоятельство, которое ранее небрежно не замечалось летописцами революции, охваченными обаянием строительства нового общества. Речь о следующем: как ни парадоксально, но российский монополистический капитализм достиг своей наивысшей точки в начале 1918 года — в разгар пресловутой красногвардейской атаки на капитал. Именно в этот период независимо от правительства и вопреки ему появляются крупные монополистические объединения — электрический трест, автомобильный трест, металлургический трест. Но «история мидян темна и непонятна», кратковременное существование этих образований ещё предстоит исследовать теперь, когда они уже не кажутся столь незначительными и архаичными на фоне социальной революции, как не показались таковыми и в своё время — в марте 1918 года.

Часть руководителей ВСНХ, обескураженных нарастающим экономическим развалом, решила сделать ставку на появившиеся монополистические объединения. Сторонники союза с монополиями во главе с членом Президиума ВСНХ В. П. Милютиным (одним из «усомнившихся» наркомов в ноябре 1917) заговорили о чём-то, вроде того, что социализм надо строить под руководством организаторов трестов. Предлагали выпуск акций национализированных предприятий, из которых половина должна была принадлежать государству, а половина — финансовым капиталистам. Если же этот вариант покажется слишком смелым, то имелся другой — акции целиком принадлежат государству, но от имени предприятия выпускаются облигации, и они принадлежат финансовым капиталистам. В любом случае руководство предприятием принимают на себя представители трестов[80].

19 марта состоялось первое пленарное заседание ВСНХ, которое должно было сделать принципиальный выбор. В дискуссии наметились два возможных пути: или постепенный переход к мирному производству с сохранением капиталистических форм хозяйства, или переход к социалистической реорганизации производства ценой временного усиления хозяйственной разрухи. Милютин заявлял:

«Недостаток организаторских сил мы ощущаем в стране остро, и здесь мы должны будем бросить клич, чтобы организаторские силы, откуда бы они ни исходили, откуда бы ни выделялись, должны сейчас быть привлечены и поставлены на работу. Мы не отказываемся от использования организаторских сил из буржуазии и будем их использовать в полной мере, в какой только представится возможность»[81].

Ему возражал другой член Президиума ВСНХ Ю. Ларин, от группировки сторонников последовательной национализации. Сравнивая революционную Россию с «военным социализмом» Германии, он сказал, что там процесс организации промышленности прошёл сравнительно гладко и быстро, поскольку «там он развивался под руководством буржуазии без трений в этой области, без противодействия с её стороны, в то время как у нас этот процесс организации мог быть построен только на том, чтобы сначала сломить сопротивление капиталистического класса, всеми мерами боровшегося и протестовавшего против перехода власти в руки нового общественного класса с новыми задачами. Здесь перед нами стоял выбор или согласиться на сотрудничество… и оставить руководство производством за ними и таким образом [совершить], быть может, более безболезненно, более гладко переход страны к мирному экономическому развитию, или же хотя бы ценой некоторого временного замешательства, усиления потрясения хозяйственной жизни… взять экономическую власть в руки рабочего класса, так же как она была взята в области политической… Мы сознательно отдавали себе отчёт в последствиях и решили идти хотя бы через потрясения и временное ослабление экономической жизни, хотя бы через ошибки, хотя бы ценой временных убытков для хозяйственной жизни страны к передаче руководства производством в руки самого рабочего класса, и по этому пути, как вы знаете, мы шли и намерены идти и теперь»[82].

Речь всегда излишне словоохотливого и прямолинейного Ларина красноречиво свидетельствует о существовании невидимки — общетеоретической базы, на которой строилась политика революционного развала всей социально-экономической жизни старой России. Подобная политика всегда и везде неминуемо обрекала население на тяжёлые испытания, доказывая вопреки вульгарному материализму, что идея бывает во много раз сильнее самой суровой необходимости.

В очередной раз на пленуме ВСНХ возобладала точка зрения желающих дальнейших потрясений, и группировка Милютина потерпела поражение. Но здесь пришла неожиданная помощь. Обломки милютинского плана подобрал и начал склеивать заново Ленин. Для него всегда, ещё с юности, смена местожительства была лишним основанием и предлогом начать новый этап в своей деятельности. Фигуру Ленина, конечно, невозможно оценить однозначно, и она всегда будет вызывать противоречивые суждения. Можно отрицать его идеологию, осуждать его методы, но в чём ему, несомненно, нельзя отказать, так это в быстроте политической реакции и умении маневрировать.

Вскоре после переезда в Москву, в ночь с 17 на 18 марта, в своём кабинете в гостинице (Националь) Ленин собрал частное заседание ЦК большевиков, на котором, как тактично сообщала левоэсеровская газета, «в речи одного из руководителей „большевизма“ проводилась мысль о необходимости „ввести революцию в берега“»[83]. В конце месяца Ленин приступает к работе, и в апреле на свет появляется брошюра «Очередные задачи Советской власти», где он требует «приостановить» наступление на капитал и пойти на временный компромисс с буржуазией. Но, выступив против форсирования национализации. Ленин не поддержал и план акционирования. Его идея проще и декларативнее: учёт и контроль рабочих над производством, а управление следует до времени оставить капиталистам и их спецам — вот лейтмотив очередных задач, намеченных Лениным. Пленник муз А. В. Луначарский чересчур эмоционально отнёсся к новым настроениям в правительстве и позволил себе в Петрограде сделать заявления, которые обошли всю буржуазную печать и которые были восприняты ею как официальные комментарии к усиливающимся признакам перемены курса в смысле сближения с техническими и финансовыми силами буржуазии. «В политике Советской власти, — говорил Луначарский, — наступил момент общего поворота. Необходимо прибегнуть к использованию всех сил страны в самом широком смысле слова. Это использование должно коснуться прежде всего финансово-хозяйственной области. Признавая это, Советская власть ничего не имеет против того, чтобы постараться найти определённый modus vivendi для наиболее интеллигентных и творческих сил буржуазии»[84].

Несмотря на то, что прямолинейные заявления Луначарского были с испугом восприняты в большевистском руководстве и последовало официальное и категорическое опровержение, признаки перемен были налицо. «Победители начинают искать пути соглашения», — торжествовала прокадетская газета «Власть народа»[85].

Новый курс Ленина собрал значительную, но разношёрстную оппозицию. Не преминули выставить лозунг «кавалерийской атаки на капитал» левые коммунисты во главе с Бухариным, ещё не остывшим от дискуссий по Бресту. Поддержку левым коммунистам выразили эсеры, тоже левые, а также часть руководства ВСНХ, для которого эти споры были уже пройденным этапом. Но интерес Ленина к буржуазным спецам заставил руководство ВСНХ откликнуться на инициативу финансиста А. П. Мещерского, возглавлявшего группу промышленников по созданию металлического треста из 14 наиболее крупных предприятий России. Однако «реабилитировавший» себя на продовольствии и выдвинутый в начале апреля на пост председателя Президиума ВСНХ Рыков оказался категорическим сторонником национализации. Главой делегации ВСНХ, занимавшейся переговорами с Мещерским, был назначен известный своей позицией Ларин, заволокитивший, запутавший и в конечном счёте благополучно похоронивший переговоры. 14 апреля бюро Президиума ВСНХ решило прекратить переговоры с Мещерским и строить организацию крупной машиностроительной промышленности «как единое государственное предприятие»[86].

Руководство ВСНХ в очередной раз ясно выразило свою бескомпромиссную позицию по вопросу о судьбе промышленности. Здесь бы и сделать точку, оставив разумную умеренность в преимуществе над радикализмом, но это означало бы остановиться на полдороге, причём пройдя наиболее известную её часть, оставляя место и для недоумения над смыслом грядущих экономических споров среди большевистской верхушки.

Дело в том, что весной 1918 года, после определённого опыта государственной деятельности, у этой верхушки появились странные на первый взгляд противоречия, точнее расхождения в отношении к промышленности и сельскому хозяйству, пролетариату и крестьянству, которые отныне будут определять все основные разногласия по вопросам экономической политики. Левые оппоненты Ленина увидели в его «очередных задачах» подтверждение своих слов о том, что капитуляция в Бресте повлечёт за собой и экономическую капитуляцию. Основным критерием в оценке момента и успеха развития революции для них по-прежнему оставалась громкость стона и плача буржуазии под ударами революционной власти. Однако Ленин уже обратился в другую сторону. Новое положение обязывает: как формирующийся государственник, он решил использовать организаторские силы буржуазии в борьбе за укрепление государства против рассыпающейся анархической крестьянской стихии. Именно в ней теперь он почувствовал главную угрозу «пролетарскому» государству, а значит и революции.

Свой план относительно крестьянства Ленин внезапно выдвинул в известной речи на заседании ВЦИК 29 апреля, хотя слухи о важном программном выступлении лидера большевиков во ВЦИК появились в газетах задолго до самого выступления. В развитие «очередных задач» Ленин обращается к понятию государственного капитализма, смысл которого он видит прежде всего в борьбе с «чистым» капитализмом, частной собственностью и спекулятивной торговлей. «Да, мелкие хозяйчики, мелкие собственники готовы нам (!), пролетариям (!), помочь скинуть помещиков и капиталистов. Но дальше пути у нас с ними разные. Они не любят организации, дисциплины, они — враги её, И тут нам с этими собственниками, с этими хозяйчиками придётся вести самую решительную, беспощадную борьбу»[87]. Мелкие хозяйчики — это крестьяне. Итак, задача поставлена — беспощадная борьба с крестьянством.

Намечая изменение политики в отношении буржуазии и крестьянства, Ленин не оставляет попыток военно-коммунистической организации пролетариата. В конце марта — начале апреля он активно участвует в заседаниях Президиума ВСНХ и других органов управления, где обсуждаются вопросы создания государственной системы производства и потребления. Планируется уничтожить частный аппарат снабжения и заменить его «организационным распределением», для чего «все распределительные организации сделать организациями государственными», и в первую очередь кооперацию[88]. Обсуждаются вопросы введения всеобщей трудовой повинности и укрепления производственной дисциплины путём введения дисциплинарных судов и т. п. Мероприятия, реальное осуществление которых стало возможным только в 1919–1920 годах и которые стали одними из наиболее важных признаков зрелой военно-коммунистической системы.

Несомненно, что весна 1918 года для Ленина стала очередным этапом в разработке военно-коммунистической политики, и скандально раздутый левыми коммунистами пункт о компромиссе с буржуазией был не более чем попыткой адаптации старой политики к обострившейся ситуации, которая, впрочем, не имела никаких практических последствий, кроме бури в стакане вциковской воды. Её поглотили более существенные вопросы курса, разработанного весной 1918 года.

Реакция на новую программу в политических кругах была неоднозначная. Некоторые эсеры даже пришли к выводу, что Ленин идёт на союз с буржуазией против крестьянства. Но скорее всего, линия, выработанная вождём большевизма, заключалась в попытке некоего компромисса с буржуазией с целью обуздания стихии в городе и в желании направить энергию изголодавшихся рабочих против мелких деревенских хозяйчиков. Главной государственной проблемой оставались умиротворение рабочих и добыча продовольствия у крестьян. В решении последней проблемы Ленин твёрдо встал на точку зрения необходимости насильственных методов. Поэтому после того как весенний маневр закончился и окончательно прояснился тот курс, на который Ленин положил корабль большевиков, некоторые из социалистических попутчиков начали готовить шлюпки на воду.

В отклике на речь Ленина во ВЦИК левый эсер Штейнберг писал, что «деловой» союз с буржуазией и приостановление наступления на капитал, одомашнение «консервативного» генералитета и безвольная иностранная политика означают отход от масс, и прежде всего от трудового крестьянства. Штейнберг спрашивал:

«Почему же вы не заканчиваете: долой советскую власть?»[89]

Он решил поразить Ленина своим риторическим вопросом, но проблема эта уже объективно встала на повестку дня. Заданный курс на восстановление государственного централизма требовал создания иной структуры власти.

Левые эсеры, которые ещё в марте из-за несогласия с Брестским миром отозвали своих представителей из Совнаркома, к этому времени уже не являлись влиятельной политической силой, и их дни в Советах были сочтены. Основным очагом сопротивления курсу «очередных задач» и наступления на крестьянство стало руководство ВСНХ — сторонники последовательной национализации и противники компромиссов с буржуазией. Председатель Президиума ВСНХ Рыков продолжал сохранять пост московского областного продкомиссара и, как известно, имел личный опыт в организации товарообмена с хлебными губерниями, который позволял ему с полным основанием критически отнестись к проекту продовольственной диктатуры, разрабатывавшемуся в Коллегии Наркомпрода во второй половине апреля под диктовку Ленина.

В своё время, отчитываясь в Моссовете, Рыков утверждал, что

«объяснять недостаток продовольствия гражданской войной на Юге… совершенно не приходится».

«В Полтавской губернии при помощи крестьянских Советов, — рассказывал он, — дело так наладилось, что мы в течение 10 дней отправили почти до 2000 вагонов, причём каждый день отправляли больше предыдущего»[90].

Рыков был последовательным сторонником централизации, в том числе и продовольственного дела, активно выступал против свободной торговли. На 6-й сессии Московского областного продовольственного комитета, заседавшей 25–30 апреля 1918 года, он твёрдо заявил, что хлебная монополия и твёрдые цены ни при каких обстоятельствах, хотя бы это грозило новой кровью и новыми жертвами, не должны отменяться, поскольку от этого «будет страдать самое существо октябрьской революции»[91]. Но вместе с тем он не менее твёрдо настаивал на том, что вести экономическую политику штыком — это безумие[92].

Парадоксальность его высказываний кажущаяся. Рыков был убеждён в возможности чёткого регулируемого обмена промышленных товаров на продовольствие по взаимно сбалансированным твёрдым ценам, т. е. в том, к чему в принципе стремилось и Временное правительство, не сумевшее подчинить интересы буржуазии. Как председатель Президиума ВСНХ, он знал о создавшемся положении в городах, когда склады забиты мануфактурой, есть нужные крестьянам машины и многое другое, но рабочие голодают, и, как московский продкомиссар, хорошо представлял, что в доступных губерниях по деревенским сусекам припрятано достаточное количество хлеба, за иконами — пачки ассигнаций, но есть большая нужда в промышленных товарах. Социалистическая теория должна реализовываться постепенно, доказывал он представителям Наркомпрода на совместном заседании 30 апреля[93].

Рыков опирался на областные продовольственные органы, созданные ещё при Временном правительстве. Составилась так называемая «продовольственная оппозиция» из крупнейших региональных организаций — Московского, Северного областных и Московского городского продовольственных комитетов, которые на совместном заседании в начале мая выдвинули альтернативу введению продовольственной диктатуры. Она заключалась в развитии собственно экономических, эквивалентных отношений с деревней на основе товарообмена и гибкой политики цен. В обращении к Совнаркому областники заявляли, что ввиду крайне тяжёлого положения необходимо «признать продовольственную диктатуру в настоящее время совершенно нежелательной и крайне вредной»[94].

Ссылки сторонников продовольственной диктатуры на германскую оккупацию и гражданскую войну на Юге несостоятельны, считали московские и петроградские продовольственники и приводили цифры. Так, в апреле для Московской области было получено 1402 вагона продовольствия (14,9% от плана), причём половина этого количества из губерний, занятых неприятелем, — 703 вагона. Вместе с тем губернии Центрального земледельческого района, находящегося под контролем Советского правительства, постоянно отгружали смехотворное количество вагонов. Воронежская губерния отправляла около 20 вагонов в месяц, Тамбовская — около 10 вагонов, Орловская и Курская — ни одного вагона и т. д. «Трудно ожидать положительных результатов от карательных экспедиций, направляемых в производящие губернии, — писали они, — … озлобление населения растёт, а хлеб не движется к ссыпным пунктам»[95]. В Вятской губернии, давшей для Москвы 85% апрельского плана, за первую половину мая не было погружено ничего из-за отказа крестьян поставлять хлеб по твёрдым ценам. В Челябинской губернии крестьяне начали развозить уже ссыпанный хлеб по домам.

В противоположность крикливой левокоммунистической оппозиции, в лице Рыкова и его команды большинство ЦК большевиков получило сильную и компетентную оппозицию, отрицающую компромиссы с буржуазией, но вместе с тем склонную учитывать интересы и особенности крестьянства. Однако чисто экономические расчёты для Ленина не имели решающего значения. Продовольственная политика была тесно увязана с социально-политическими задачами борьбы с капитализмом, основной базой которого теперь были признаны зажиточные крестьяне. Несмотря на сопротивление «продовольственной оппозиции» и других, декрет о продовольственной диктатуре при поддержке Ленина стремительно проходил рубежи обсуждения.

Вверх

Да здравствует гражданская война!

В первых числах мая пухлые продовольственные папки секретариата Совнаркома пополнились ещё рядом обращений от представителей организаций северных и центральных губерний с указанием на усиливающийся голод и просьбами о предоставлении права самостоятельных заготовок продовольствия. В резолюции Новгородского продовольственного съезда говорилось:

«Положение катастрофическое. Население не только обречено при настоящих условиях на голод, но голод уже наступил, болезненность и смертность развиваются со страшной быстротой… растёт нервная и психическая возбудимость. Население умирает, и страшные волны кровавой анархии развиваются и грозят залить всю губернию»[96].

В двадцатых числах апреля толпа новгородцев уже пыталась разгромить городской совет, но была остановлена вооружённой силой, город был объявлен на осадном положении[97]. Продолжало усиливаться противоречие, порождённое революционным развалом общественных связей, — при обилии хлеба в стране была его огромная нехватка у государства, взявшего на себя всю ответственность за снабжение населения. Хлеба в Уфимской губернии достаточно, писали в Совнарком представители четырнадцати голодающих губерний, Москвы и Сормова при Уфимской губпродколлегии, — 20–30 млн. пудов. Опыт Московского областного продкомитета показал, что население охотно шло на товарообмен, поскольку очень нуждалось в фабрикатах. Но Уфимская губпродколлегия к заготовке никого не допускала, а сама заготовить хлеб не могла. Заготовка и подвоз совершенно прекратились, хотя губпродколлегия и применяла вооружённую силу, «но этим ничего не достигла, а заготовленный отрядами хлеб обошёлся в 458 руб. за пуд»[98]. (В это время на юго-востоке России свободная цена за пуд хлеба колебалась в районе 20 руб.).

Представители приехали искать защиты в Москву, но бывший уфимский губпродкомиссар, а ныне нарком продовольствия А. Д. Цюрупа не пожелал их принять. В его портфеле уже лежал проект декрета, распространяющий уфимский опыт на всю Россию, — декрет о введении продовольственной диктатуры. Уже 27 апреля главный составитель компродовских декретов А. И. Свидерский сообщил сессии московских продовольственников о готовящихся проектах по организации крестьянской бедноты и продовольственных отрядов [99].

8 мая проект декрета впервые официально обсуждался на заседании СНК. Потребовалась доработка. Ленину он показался недостаточно выразительным. В частности, он потребовал подчеркнуть сильнее мысль о необходимости провести «беспощадную и террористическую оборону и войну против крестьянской и иной буржуазии, укрывающей у себя излишки хлеба», объявить их «врагами народа», «подвергнуть» и т. п.[100] Истинно писал поэт: «Мы диалектику учили не по Гегелю, бряцанием оружия она врывалась в жизнь». Если учесть, что скрывал излишки каждый их имевший, то получалось очень диалектично, врагом народа объявлялось его подавляющее большинство, сам народ.

Мифы властвуют над человеческим сознанием. Если следовать ранней философии А. Лосева, можно даже сказать, что мифология есть некая субстанция сущего. Например, миф об эксплуатации, точнее о её отсутствии или возможности уничтожения. Когда социалист во всеуслышание объявляет себя освободителем от векового гнёта эксплуататоров, то и капиталист скромно предпочитает называться работодателем. Между тем вопрос об эксплуатации есть вопрос о создании, извлечении и концентрации прибавочного продукта, в конечном счёте — вопрос о прогрессе общества. Способ создания и извлечения прибавочного продукта является главным системообразующим признаком, но с чисто практической точки зрения для города безразлично, каким образом на городской стол попадают продовольственные продукты, главное, чтобы их было достаточно и по дешёвой цене. До революции ведущую роль в извлечении из села продукции для города играли крупные помещичьи хозяйства и деревенские «мироеды», активно эксплуатировавшие труд беднейших слоёв крестьянства. Характер крупных хозяйств был преимущественно товарный, ориентированный на экспорт и городское потребление. После их ликвидации товарность российского сельского хозяйства резко упала, тем самым заложив основное противоречие нового государства с доколхозной деревней. При уравнительном землепользовании отсутствие сельскохозяйственного слоя, способного к неограниченному расширению товарного производства и к возрастающему потреблению промышленной продукции, стало основным тормозом экономического развития. В этих условиях государству не остаётся ничего иного, как самому занять место «эксплуататора», уничтоженного в результате социальной революции, и заменить экономические методы эксплуатации прямым государственным принуждением. Начало подобного процесса замены одного эксплуататора другим и явилось глубинной сутью событий, развернувшихся весной 1918 года.

Однако это наиболее рискованный вариант для политической стабильности общества, поскольку в этом случае гнев крестьян уже напрямую обращается против государства и грозит потрясением его основ. Опасность намечаемых шагов была ясна всем, стоявшим у истоков эпохального поворота, но реакция следовала различная. Если у таких радикалов большевизма, как Ленин и Троцкий, подпись под словами о «крестовом походе» и «беспощадной войне» выходила ещё твёрже и размашистее, то умеренное крыло предпочитало искать пути компромисса с тьмой мелких земледельцев, цепко державших необходимый для революции и государства хлеб.

9 мая в Совнаркоме на повторном обсуждении проекта декрета о продовольственной диктатуре появился Рыков с альтернативными предложениями «продовольственной оппозиции», которая, помимо самосохранительного пункта о предоставлении областным продовольственным объединениям мест в Коллегии Наркомпрода, выдвигала следующее: разрешить, под контролем центральных органов, заготовки продовольствия различным государственным, кооперативным и частно-торговым организациям; сбалансировать твёрдые цены на промышленные и продовольственные товары с учётом их стоимости, доставки, предпринимательской прибыли, процента за распределение; предусмотреть возможность варьирования оплаты за хлеб в зависимости от конъюнктуры рынка и введение премий за доставку и сдачу продовольствия[101].

Некоторые деятели из «продовольственной оппозиции» шли ещё дальше и предлагали вообще упразднить государственную хлебную монополию. Таковыми оказались председатель Московского областного продкомитета Т. А. Рунов и его «товарищ», член Коллегии Наркомпрода В. Я. Безель. В середине мая они сложили с себя полномочия, мотивируя тем, что сохранение незыблемости хлебной монополии в настоящий момент является «гибельным для населения»[102]. Рунов ещё с апреля настаивал на переходе к англо-французской системе государственного регулирования продовольственного снабжения, т. е. при свободной выдаче разрешений — покупать хлеб по цене вольного рынка (минимум 60 руб. за пуд), а продавать по более дешёвой цене (максимум 40 руб. за пуд), покрывая убытки за счёт государства[103].

Однако план Рунова встретил не только издёвки со стороны «продовольственных диктаторов», но и не получил поддержки среди большинства «продовольственной оппозиции». Последним удалось лишь отчасти ослабить прессинговый характер проекта декрета о проддиктатуре. После того, как в ходе обсуждения стало очевидным, что он всё же будет принят, большой знаток системы германского госкапитализма Ларин предложил ввести в декрет положение об оставлении крестьянам нормы для личного потребления и хозяйства, что оказалось единственным элементом, положенным на крестьянскую чашу весов в проекте необычайно экстремистского декрета.

9 мая он был принят Совнаркомом и направлен на утверждение во ВЦИК. После непродолжительных прений в специальной комиссии ВЦИК 13 мая декрет ВЦИК и СНК под названием «О чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию» был окончательно утверждён. По сути он дублировал уже известное по семнадцатому году постановление Временного правительства о государственной хлебной монополии, объявляя, что ни один пуд хлеба не должен оставаться на руках держателей, за исключением количества, необходимого для обсеменения их полей и на продовольствие их семей до нового урожая. Но советский декрет был более суров, предусматривая поощрение доносительства и самые жёсткие репрессивные меры во исполнение монополии вплоть до применения вооружённой силы в случае сопротивления.

Декрет 13 мая и последовавшие в его развитие постановления об организации вооружённых рабочих продотрядов, а также декрет от 11 июня об организации комитетов деревенской бедноты внесли качественно новый элемент в отношения государства и деревни. Цюрупа 9 мая в докладе ВЦИК откровенно заявлял, что «у нас нет другого выхода, как объявить войну деревенской буржуазии, которая имеет значительные запасы даже недалеко под Москвой и не даёт их ни голодающей Москве, ни Петрограду, ни другим центральным губерниям»[104]. Чтобы окончательно развеять сомнения аудитории в смысле сказанного, в заключительной речи он ещё раз подчеркнул:

«Я желаю с совершенной откровенностью заявить, что речь идёт о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб».

ЦК большевиков сделал окончательный выбор. «Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах… только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделаем то, что смогли сделать для городов», — гремел Свердлов по прозвищу «иерихонская труба» 20 мая во ВЦИК, выступая докладчиком об организации комбедов[105].

4 июня в той же аудитории Троцкий со свойственной ему прямотой провозгласил:

«Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война упёрлась в хлеб… Да здравствует гражданская война»[106].

План вооружённого подхода и разжигания гражданской войны в деревне вызвал ожесточённое сопротивление со стороны эсеро-меньшевистской оппозиции в Советах. Они предупреждали, что попытка решить продовольственный вопрос путём гражданской войны окончится таким же крахом, каким окончилась уже испробованная война в городе для промышленности. Нужна не война, а организация, говорили они и предлагали опереться на представительные крестьянские Советы, на восстановление демократического строя и в конце концов завершали всё своим Карфагеном — требовали созыва Учредительного собрания. Во всей небольшевистской прессе, начиная от прокадетской «Свободы России» и заканчивая левоэсеровской «Знамя труда», вспоминали недавнее и оказавшееся малоэффективным продовольственное диктаторство Троцкого. Однако, обрушив на читателя поток доводов об экономической нецелесообразности и политической опасности новой затеи большевиков, оппозиционная печать тоскливо поникла головой, признавая, что хлебная монополия и продовольственная диктатура для большевиков уже не средство, а самоцель. «Ведь хлебная монополия — одно из звеньев „социализации торговли и промышленности“, отказ от неё знаменовал бы банкротство немедленного социализма». «Бесспорно, это главный мотив для поддержки монополии в центре», — заключала «Свобода России».

Оппозиции в каком-то смысле всегда легче, ей принадлежит будущее, диалектический закон отрицания отрицания неотвратимо готовит идейный триумф самому жалкому противнику самого всемогущего повелителя. Буржуазные критики верно уловили существование непродовольственных оснований продовольственной политики большевиков, но ожесточение в душе не позволяло им увидеть второе, более крепкое дно в большевистском социализме, приоткрывшееся с тех пор, когда партия Ленина захватила государственную власть.

В деревне социализм пришёл в противоречие с государственностью. Уничтожив эксплуататорский слой, деревня вместе с тем лишилась и внутреннего связующего стержня. Озабоченность Ленина вызывал волнующийся океан мелкокрестьянских хозяйств, который грозил окончательно подмыть устои государственности и ввергнуть страну в анархический хаос. Это усиливает его собственные противоречия как социалиста и как государственного деятеля. Он ищет, пытается обрести опору в компромиссе с буржуазией, он дополнительно обрекает на голод массы людей, отказывая им в просьбах о самоснабжении, ибо «отдельные, самостоятельные заготовки — гибель всего продовольственного дела, гибель революции, развал и распад»[107]. В мае лозунг учёта и контроля уступает место более откровенному лозунгу последовательной централизации — централизации банковского дела, управления промышленностью, продовольственного снабжения и, наконец, политической власти. Но, будучи уже почти полным государственником в городе, отодвинув в область пропаганды принципы рабочего самоуправления и согласившись любыми путями, ценой уступок ненавидимой буржуазии, навести порядок в заводских цехах, Ленин вновь преображается в социалиста, когда обращается в сторону деревни и «сливает в одну цель не только борьбу с голодом, а борьбу и за весь глубокий и важный строй социализма»[108]. «Кажется, что это борьба только за хлеб, — разъясняет он представителям рабочей Москвы, — на самом деле это — борьба за социализм»[109]. И вот новый вклад в теорию: до организации комбедов, т. е. до лета и даже осени 1918 года, революция была в значительной мере революцией буржуазной, «но когда стали организовываться комитеты бедноты, — с этого момента наша революция стала революцией пролетарской»[110], такую черту подвёл Ленин политике 1918 года в выступлении на VIII съезде РКП(б).

Вооружённый поход в деревню и разжигание гражданской войны были лишь первой целью. Вторым направлением удара законодательства о продовольственной диктатуре были сами Советы. В этот период между центральной властью и губернскими Советами обострились противоречия. В марте — мае Советы Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Казанской, Тамбовской и других губерний, где подавляющее большинство делегатов представляли интересы крестьянства, при поддержке большинства рабочих делегатов приняли постановления об отмене старых твёрдых цен на хлеб и фактически восстановили свободную торговлю. Это был бунт против экономической политики большевиков. Реакция из Москвы последовала в виде известного декрета от 13 мая о введении продовольственной диктатуры и особенно декрета ВЦИК и СНК от 27 мая о реорганизации Наркомпрода и местных продовольственных органов. Последним устанавливалось подчинение всех губернских и уездных продовольственных органов не местным Советам, а непосредственно наркому продовольствия, который также получал право в случае необходимости отменять постановления Совдепов и входить во ВЦИК с предложением о предании их суду.

Тем самым был сделан первый шаг по упразднению советской власти на местах и концентрации властных функций в Центре. Вскоре по пути, проложенному Наркомпродом, двинулись ВСНХ, военное и другие ведомства, установившие свою вертикальную систему подчинения и ограничившие роль органов советской власти до минимума.

Оппоненты большевиков назвали декрет 27 мая «банкротством идеи Советов». При обсуждении его проекта во ВЦИКе меньшевик Абрамович произнёс пророческие слова о тех, кто отправился в великий поход за свободой и справедливостью, но пришёл к изначальной точке:

«Вам (большевикам) приходится возвращаться к старой, испытанной бюрократизации, вам приходится передать всю страну в руки центральной бюрократии, т. е., другими словами, вы доказываете этим новым проектом только то, что Россия сейчас не способна управляться методом обыкновенной человеческой демократии, что она не способна управляться путём вашей советской демократии и что, следовательно, она и может управляться только как встарь, бюрократическим аппаратом»[111].

После майского поворота политики сосуществование большевиков и левых эсеров в органах государственной власти стало обоюдонетерпимым. Большевики, фактически оставившие идею власти Советов, последовательно шли по пути государственного централизма, им не нужны были малонадёжные попутчики, им был нужен дисциплинированный исполнительный аппарат, подчинённый железной воле Центра. Пора заигрывания с крестьянством путём привлечения эсеров в правительство также закончилась, крестьянству открыто была объявлена война. В свою очередь левым эсерам после провозглашения вооружённого похода в деревню также не осталось места для очередного компромисса с большевиками. С обеих сторон началась активная подготовка к разрыву отношений, который произошёл в форме известного мятежа левых эсеров 6–7 июля во время V Всероссийского съезда Советов.

Гёте говорил:

«Там, где не хватает понятий, очень удобно вовремя вставить хорошее словечко».

Опальный Осинский в мае 1918 года съязвил, перефразируя великого немца:

«Там, где не хватает хорошей политики, там везде кстати оказывается чрезвычайный комиссар. И там, где не хватает продовольственной организации, оказываются кстати отряды [в] 20000 человек, которые должны этот хлеб раздобыть»[112].

Первоначально задача именно так и ставилась — двинуть в провинцию вооружённые рабочие продотряды общей численностью двадцать тысяч человек. В этот период Ленин лично очень много времени и сил уделяет работе по организации вооружённого похода в деревню. Выступает, пишет массу воззваний, писем, отправляет телеграммы на места.

«Надо организовать великий „крестовый поход“ против спекулянтов хлебом, кулаков-мироедов, дезорганизаторов, взяточников, великий „крестовый поход“ против нарушителей строжайшего государственного порядка».

Только массовый поход передовых рабочих в деревню может спасти страну и революцию. Нужны десятки тысяч закалённых пролетариев, чтобы стать во главе миллионов бедноты, надо очистить всю страну от спрятанных или несобранных излишков хлеба, — обращался он в «Правде» 24 мая в статье «О голоде» к питерским рабочим.

По рассказам, в рабочей Выксе в Нижегородской губернии «народ оцепенел от ужаса голодной смерти». В последних числах мая Ленин получил телеграммы о том, что выксунские рабочие, «вконец изголодавшись», сколотили отряд с пулемётами и едут добывать хлеб силой, где придётся. Продкомиссар Ведерников просил у Совнаркома дать разрешение на самостоятельную закупку одной баржи хлеба, «иначе неминуема гражданская война»[113], Но закупать самостоятельно было нельзя, можно было лишь самостоятельно отбирать. Ленин реагирует:

«Я очень надеюсь, что выксунские товарищи рабочие свой превосходный план массового движения с пулемётами за хлебом осуществят как истинные революционеры»[114].

Ленин был обрадован подобной инициативой самих рабочих, поскольку уже выяснилось, что кампания по организации продотрядов происходила сложно, трудно и не так, как первоначально задумывалось в ЦК большевиков и Совнаркоме. Например, в обращении рабочих Коломенского и Бочмановского заводов к правительству говорилось, что объявленная вооружённая борьба как с крестьянством, так и с мешочничеством «сулит лишь новую кровавую гражданскую войну»[115]. После кратковременного майского всплеска энтузиазма рабочих, в июне и июле формирование продотрядов стало проходить с большим трудом. В ЦК партии сетовали, что Москва вообще тащится в хвосте и сами районные совдепы глухо отзываются на призывы начать работу[116]. Кроме этого, в продотряды записывались те же самые рабочие, которые поневоле уже имели огромный опыт мешочничества и борьбы с мероприятиями власти, что порой создавало очень затруднительные ситуации. Из Козловского совета Воронежской губернии сообщали, что продотрядники выступают против заградительных отрядов и заявляют, что заградотряды не имеют права отбирать хлеб у мешочников и что всех заградотрядовцев нужно расстрелять. 15 июня продотрядовцы из Москвы уже было поставили к стенке начальника заградотряда станции Богоявленск, которому удалось спастись только благодаря осечке оружия[117].

Из Вятки неоднократно указывали на ту опасность, которую представляют для власти присланные продотряды. В конце концов в августе в Уржумском уезде восстал 1-й продовольственный полк под командой Степанова — около 450 человек. Уржумский совет был разогнан, и провозглашена власть Учредительного собрания. Штаб мятежников заочно приговорил к расстрелу местных руководителей реквизиционных отделов. При продвижении отряда на Нолинск и Вятку все инструкторы Компрода из близлежащих районов обратились в бегство[118]. Впоследствии продотряд Степанова был разбит Полтавским полком.

В других случаях, как, например, видно из донесения представителя Наркомпрода в Западной Сибири Г. А. Усиевича, реквизиция хлеба не давала ожидаемых результатов, «так как реквизиционные отряды представляют собой пьяные банды»[119]. По ряду приведённых и оставшихся за строкой причин рабочие продотряды летом 1918 года не оправдали надежд, возлагавшихся на них вдохновителями «крестового похода» в деревню. В качестве основной ударной силы в реквизиции продовольствия в основном применялись части создаваемой Красной армии, и также без особого результата.

Истёк май, шёл июнь, на пороге стоял ещё более тяжёлый июль. Потоки якобинского красноречия и декретирования в Москве пока ещё никак не сказывались на изменении ситуации. По официальным данным, общее выполнение хлебных нарядов за май равнялось 8% по отношению к плану[120]. А. Г. Шляпников, направленный Совнаркомом во главе отряда за продовольствием на Северный Кавказ, 9 июня телеграфировал с дороги:

«Проезжаем Борисоглебск, на всём пути ни одного товарного продовольственного навстречу. Дорога до сих пор в порядке».

10 июня — «Козлов проехали в воскресенье, в 10 утра, в пути не встретили ни единого товарного поезда… едем дальше»[121]. Они ехали дальше и на втором месяце продовольственной диктатуры нигде по пути не обнаружили признаков активного продвижения хлебного богатства с Юга в Центр. В Царицыне они застали процветание свободной торговли и после непродолжительного скандала с местными властями двинулись на Екатеринодар.

Впоследствии, возвратившись в Москву, в сентябре на пленуме Моссовета Шляпников рассказывал, что на Кубани они оказались в краю изобилия продовольствия, но нужда здесь в промышленных изделиях невероятная. Пикантные детали:

«Я видел лично сам такие картины, когда женщины убирают хлеба почти нагими».

«Я уверен, что никому не пришлось бы применять ни одной винтовки для получения хлеба. Достаточно нам было подвезти вагон мануфактуры, как мы получали завал хлебных предложений».

Шляпникову удалось отправить несколько сот вагонов с продовольствием, но, «помните знаменитую речь Ленина о завоевании хлебного края, — спрашивал Шляпников у аудитории, — контрреволюционеры постарались скомбинировать эту речь так… будто мы, мой отряд, приехали с оружием в руках отобрать у кулаков хлеб».

В некоторых местах благодаря этому удалось поднять казаков[122]. Не только действия, но и безответственные выступления серьёзно влияли на отношения с деревней и усугубляли продовольственный кризис.

Такая тьмутаракань, как Архангельская губерния, с самого Октябрьского переворота вообще ничего не получала. Грузы, изредка направлявшиеся в её адрес, перехватывались по дороге другими губерниями или просто расхищались населением в порядке обыкновенного разбоя. Так, например, голодающие крестьяне Тихвинского уезда давно уже жили исключительно разбоями на железной дороге. Есть описание очевидца, как это происходило. Огромная толпа крестьян нескольких окрестных деревень засела в лесу в ожидании поезда. Когда поезд показался, раздалась беспорядочная стрельба, во время которой 10 человек было убито и ранено. Захватив поезд, крестьяне отцепили 9 вагонов с мукой и тут же начали её делить. При дележе произошла новая свалка, новые жертвы. В результате ограбленная мука в количестве до 3000 пудов почти вся была рассыпана по путям[123].

В саму Москву в конце мая прибытие продовольственных грузов совершенно прекратилось. 29 мая был издан декрет СНК о введении военного положения в столице, и правда, некоторые уголки Москвы в это время были похожи на передовую. Красноармейцы глушили гранатами рыбу в прудах, устраивали стрельбу по голубям и воронам. Штатские пасли скот на парковых газонах. ВСНХ разрабатывал проект Института питания во главе с известным профессором А. В. Леонтовичем для изыскания «новых» средств питания — продовольственных суррогатов и утилизации пищевых отбросов. Повсеместно в рабочих центрах росло недовольство.

Симптоматичный митинг состоялся 23 мая в Костроме. В два часа прекратили работу фабрики, вечером во дворе Дворянского собрания сошлись около 5 тысяч человек. Обсуждали вопросы об Учредительном собрании, о свободе хлебной торговли и т. п. Большевистским ораторам выступать не дали. После бурных прений, затянувшихся до ночи, была принята резолюция о возбуждении перед Совнаркомом вопроса о разрешении свободной торговли под контролем общенародной, небольшевистской власти. «Настроение в городе повышенное, особенно в связи с известиями о тревожном настроении в Рыбинске и Ярославле»[124], — сообщал корреспондент. Мягко сказано. По сведениям из Ярославля, на улицах города уже шли бои между Красной армией и ещё не расформированной Красной гвардией с применением винтовок и пулемётов[125]. Голод разыгрывал прелюдию к известным июльским мятежам в верховье Волги.

Майско-июньское законодательство 1918 года и перенос центра тяжести классовой борьбы из города в деревню, что явилось логическим следствием и продолжением всей политики предшествующего этапа, наиболее решительно продвинули общество в сторону развития гражданской войны и военного коммунизма. Провозгласив продовольственную диктатуру, государство было вынуждено приводить в соответствие с ней и остальные отрасли народного хозяйства. 28 июня был принят декрет о национализации всей крупной и части средней промышленности. Не менее закономерным явилось и другое важнейшее событие этого периода. В конце мая вспыхнул мятеж чехословацкого корпуса, который стал сигналом и опорой для объединения и выступления всех антисоветских сил на востоке страны и положил начало регулярной гражданской войне с образованием фронтов и вовлечением в военные действия широких масс населения.

«Само по себе восстание иноземных отрядов, заброшенных на огромном протяжении России, не представляло бы для нас столь серьёзной опасности, — писал в докладе ВЦИКу, СНК и ЦК РКП(б) председатель Высшей военной инспекции Н. И. Подвойский, — если бы не сплетение сложных местных условий, которые были разумно использованы людьми, руководящими чехословацким движением. Испытанные в бою, прекрасно организованные и спаянные единым национальным духом, чехословацкие отряды дали возможность различным контрреволюционным элементам, от правых эсеров до черносотенцев, сгруппироваться вокруг себя, пополняя свои ряды. Вожди чехословаков сумели снискать к себе большое сочувствие среди крестьянского и мещанского городского населения…

Рабочие и крестьяне, принимавшие самое непосредственное участие в Октябрьской революции, не разобравшись в её историческом значении, думали использовать её для удовлетворения своих непосредственных нужд. Настроенные максималистски с анархо-синдикалистским уклоном, крестьяне шли за нами в период разрушительной полосы Октябрьской революции, ни в чём не проявляя расхождений с её вождями. В период созидательной полосы, они естественно должны были разойтись с нашей теорией и методом»[126].

Не совсем ясно, что подразумевал Подвойский, говоря о «созидательной полосе», тем не менее выдержки из его достаточно откровенного и объективного доклада красноречиво свидетельствуют о сложившихся политических настроениях в России в результате шестимесячной власти большевиков.

Первые шесть месяцев насыщены примерами поразительной самоуверенности обладателей истинной теории. Ещё 19 марта Троцкий на заседании Моссовета негодовал по поводу того, что буржуазные газеты почти всех стран лживо заявляют, будто на Сибирской железной дороге находится до 20 тысяч враждебно настроенных по отношению к революции, хорошо организованных военнопленных. Источником этих провокационных сообщений, по его мнению, является японский генеральный штаб, который распространяет слухи, чтобы иметь повод для оккупации Владивостока и Сибири. Так Троцкий поразил в самое сердце коварный замысел японской военщины, что, впрочем, не помешало ему через некоторое время ничтоже сумняшеся в той же аудитории потрясать кулаками и призывать на борьбу с чехословацким мятежом.

На своём пути чехи не встречали особого сопротивления. Противоречия между центральной властью и местными Советами привели к тому, что некоторые Советы, например в Сызрани, пропускали их беспрепятственно. В. К. Вольский, председатель Самарского комитета членов Учредительного собрания, образовавшегося после взятия Самары чехословаками, вспоминал, что

«Самарский совет решил не пропускать их дальнейшего прохождения, несмотря на то, что рабочие отнеслись к этому решению с большим сомнением и отрицанием»[127].

«Оно потерпело поражение со стороны 2-х диктатур»[128], — так резюмировал сам Вольский опыт реанимации Учредительного собрания в Поволжье летом и осенью 1918 года. Тем не менее история Самарского Комуча представляет интерес с той точки зрения, что она стала кратковременным экспериментом демократической, насколько это было возможно в военных условиях, альтернативы большевистской диктатуре. Любопытно, что над зданием Комитета в Самаре развевалось красное знамя, причём в официальном разъяснении говорилось, что этим знаменем не предрешена форма национального знамени и что оно есть лишь эмблема революционной борьбы за народное государство. В области социальной политики Комуч придерживался незыблемости законов Всероссийского Учредительного собрания об уничтожении частной собственности на землю, об охране труда и прав рабочих, запрещении локаутов, свободы коалиций и т. п. По свидетельству того же Вольского, Комитет считал бессмысленным возврат к законам Временного правительства и «вышвыривание вместе с большевистской властью того социально ценного, что имелось в её декретах». Декреты были просматриваемы, и некоторые из них, например о страховых присутствиях, подверглись лишь ничтожным исправлениям.

Отношения с крестьянством у Комитета складывались куда удачнее, нежели у большевиков. В продовольственном деле был произведён целый переворот, единогласно принятый и продовольственниками, оставшимися от большевиков, и кооператорами, и представителями рабочих, и Советами крестьянских депутатов, и хлебной биржей. Были отменены твёрдые цены и создан государственно-торговый регулятор. На опыте обнаружилось, что частная торговля почти ничего не даёт в создании хлебных запасов, поэтому главная масса продовольствия поступала через кооперативы и продовольственную управу. Впоследствии, при падении Самары, Красная армия обнаружила на элеваторе несколько сот тысяч пудов хлеба по цене 30 руб. за пуд, тогда как большевики тратили до 600 руб. на пуд, включая стоимость всех своих аппаратов насилия над крестьянином для конфискации хлеба. Комуч, не ассоциируя население Советской России с враждебным большевистским режимом, ещё в начале июля предложил большевикам свободный пропуск и закупку хлеба для Советской России, но ответа из Москвы не последовало.

Сохранилась скупая запись в протоколе Коллегии Наркомпрода от 26 июня 1918 года:

«По докладу члена Коллегии Фрумкина о получении хлеба из Самары через посредство Центросоюза — постановлено: вопрос о получении хлеба из Самары через посредство Центросоюза отклонить».

И ещё:

«О получении хлеба из Сибири, согласно докладу представителей продорганов, оставшихся в Сибири, — постановлено: ввиду осложнившихся политических условий, вопрос о заготовке хлеба в Сибири отклонить».

И ещё:

«… вопрос о заготовке хлеба на Северном Кавказе отклонить ввиду отсутствия в настоящее время сообщений с этим районом и предложенной закупки по ценам значительно выше твёрдых»[129].

Совнарком даже рискнул опубликовать обращение Временного Сибирского правительства с предложением обеспечить быструю непрерывную отправку продовольствия в голодающие центры России в обмен на отказ от попыток вооружённого вторжения советских частей в Зауралье. Но руководителям большевиков нужен был не только хлеб, нужна была борьба и «за социализм», которая разжигалась как на внешних, так и на внутренних фронтах. С точки зрения классовой борьбы выход из продовольственного кризиса был найден идеальный. 27 июля Коллегия Наркомпрода поставила первоочередной задачей введение классового пайка[130].

Цюрупа в воспоминаниях приписывал появление идеи классового пайка Ленину. Ленин ещё при Шлихтере сказал:

«Хлеба у нас нет, посадите буржуазию на восьмушку, а если не будет и этого, то совсем не давайте, а пролетариату дайте хлеб».

«Это было блестящей идеей, — считал Цюрупа, — благодаря этому мы продержались»[131].

Первым блестящую идею начал проводить в жизнь Петроград — в июне 1918-го, а в июле присоединилась Москва. Население было поделено на 4 категории: 1 категория — особенно тяжёлый физический труд; 2 — обыкновенный физический труд, больные, дети; 3 — служащие, представители свободных профессий, члены семей рабочих и служащих; 4 — владельцы различных предприятий, торговцы, не занимающиеся личным трудом и пр. К сентябрю выдача продуктов была официально установлена в следующих пропорциях 4:3:2:1 (Москва) и 8:4:2:1 (Петроград). Но, как утверждали мемуаристы, «евшие» в то время по низшим категориям, паёк практически получали только первые две категории, третья — изредка, а четвёртая — почти никогда и была вынуждена либо искать иные источники пропитания или угасать от «умеренности»[132]. Это могли бы засвидетельствовать все непролетарские писатели, художники и другие представители творческих профессий, в Петрограде наибольший процент смертности от голода был зафиксирован среди мелких лавочников, приказчиков, потерявших работу. Однако некоторые назойливые исследователи уже тогда обращали внимание, что классовый паёк имел скорее политическое значение. На 2 августа 1918 года в Петрограде по 1-й категории получало 43,4% населения, по 2-й — 43,3%, по 3-й — 12,2%, по 4-й — 1,1%. Так что того «буржуя», за счёт которого хотели накормить пролетария, не оказалось. Улучшить питание 99 человек за счёт 1 человека оказалось достаточно проблематичным.

5 июля на V съезде Советов, за считанные часы до начала мятежа, Ленин после пламенной обвинительной речи Спиридоновой, какие она умела произносить, и беспрецедентной обструкции, устроенной ему во время доклада на прощание левыми эсерами, пытался смягчить противоречия. Нет, убеждал он оставшихся в зале делегатов, неверно и тысячу раз неверно, что это есть борьба с крестьянством!

«Это борьба с ничтожным меньшинством деревенских кулаков».

«Война им и война беспощадная!»

«У нас нет ни тени сомнения, что девяносто девять сотых крестьян, когда они правду узнают, когда декрет получат, проверят, примерят… эти крестьяне будут с нами»[133].

Когда власть неуверенна, заражена рефлексией — это губительно для всего общества; когда власть не имеет ни тени сомнения в собственных начертаниях — губительно вдвойне. Крестьяне очень быстро «примерили» новые декреты большевиков, и по всей территории Советской России начала разворачиваться ответная война крестьянства против продовольственных отрядов и комбедов. В истории гражданской войны существует проблема насколько интересная, настолько и трудноразрешимая — получить максимально полную картину размаха крестьянских выступлений против продовольственной диктатуры летом и осенью 1918 года. По данным Наркомата внутренних дел, с июля по конец года в 16 губерниях Европейской части России произошло 129 восстаний, в том числе в июле — 13, в августе — 29, в сентябре — 17. Но, без сомнения, эта статистика охватывает только самые крупные выступления крестьян, переросшие в серьёзные восстания[134]. Количество же сравнительно мелких возмущений и стычек не поддаётся учёту. С крестьянами-фронтовиками сладить было не просто. Кроме злости и боевой выучки, они привезли из окопов массу оружия вплоть до пулемётов и запас патронов. Вот сведения ещё за июнь.

Телеграмма из Воронежа: Реквизиция возможна лишь с большими силами. Крестьяне все вооружены до зубов. Борьба с кулаками-богатеями невозможна, они составляют подавляющее большинство населения. (Вспомним пресловутое «ничтожное меньшинство деревенских кулаков».).

В Малмыжском уезде Вятской губернии при реквизиции хлеба убиты члены закупочной комиссии и красногвардеец, несколько ранено, избит член совдепа.

В Землянском уезде Воронежской губернии толпа расстреляла начальника реквизиционного отряда Епифанова.

Организованная в Курской губернии продовольственная милиция для отобрания хлеба встречает жёсткое сопротивление со стороны крестьян, выступающих с винтовками, бомбами и пулемётами.

Близ станции Инза, в селе Титовке, на почве реквизиции идёт сильный бой между крестьянами и красноармейцами. Красноармейцы разбиты. На помощь им послан сильный отряд.

В Костромской губернии по реке Костроме почти ежедневно происходят бои между крестьянами и красногвардейцами.

В село Баевка Сызранского уезда явился вооружённый отряд в количестве 40 человек. Отряд был окружён вооружившимися крестьянами, которые схватили десять человек из отряда и тут же их повесили. По остальным убегавшим был открыт ружейный и пулемётный огонь[135].

Таковой была та малоутешительная информация, которую телеграфные провода несли в Верхние торговые ряды, что на Красной площади, где тогда широко расположился Народный комиссариат продовольствия.

Большевики пытались решить задачу по импорту хлеба из деревни взамен на экспорт в деревню социальной революции, и на первых порах возмущению крестьян немало способствовали образуемые комитеты бедноты. Процесс формирования комбедов растянулся на всё лето и осень 1918 года. Безусловно, трудно даже для части такой страны, как Россия, дать обобщённую характеристику каких-либо процессов. Специфика расстояний, неповторимых местных условий всегда накладывала на них большое своеобразие. Но вот одна из служебных информационных сводок Наркомпрода по Пензенской губернии так подводит итоги комбедовской кампании:

«Комитеты бедноты всюду, положительно везде, оставили уже совсем безотрадные воспоминания о таких их делах, которые иначе как уголовными преступлениями назвать нельзя»[136].

Состав «бедноты», организованной в комитеты, был крайне пёстрым. Зачастую в них попадали пришлые элементы из потребляющих губерний, рабочие, которые, сколачиваясь в продотряды, спешили покинуть голодающие города и обустроиться в деревне. А. Устинов, видный деятель прокрестьянской партии революционных коммунистов (в которую вошла часть бывших левых эсеров), так описывал деятельность комбедов на местах: «Они становятся в деревне источником величайшей неразберихи, и от них идёт там дым коромыслом. В комитеты входит голытьба, деклассированные, бесхозяйственные элементы деревни, всякие „перекати-поле“… Эта тёплая компания, ничего за душой не имеющая, кроме сознания полноты власти, отправляется походом на хозяйственные элементы деревни, на всех тех, у кого хоть что-нибудь есть. При этом не щадятся и трудовые хозяйства: расхищаются скот, мёртвый инвентарь всех видов, самые ничтожные запасы продуктов — растаскивается и проматывается всё и вся, идёт не созидание ценностей, а их уничтожение»[137]. Сколько тогда жалоб легло на стол уездным, губернским и даже московским начальникам, нацарапанных крестьянами на разнообразных клочках, чайных обёртках и других неподходящих обрывках бумаги, о конфискации нетрезвыми комбедчиками любимой гармони, платков, колец, сапог, избиениях и заключении в холодные подвалы.

Но по мере комбедовской передележки из деревни стали поступать сведения, идущие вразрез с ожиданиями большевиков и их теорией классовой борьбы среди крестьян. Деревня начала образовывать единый фронт борьбы с городскими реквизиционными отрядами. Редактор «Известий Наркомпрода» Н. А. Орлов был первым, кто на страницах официальной печати уже в июле открыто признал существование того, что сокрушало все первоначальные расчёты ленинского правительства. Народники правы, писал Орлов, когда говорят, что энергичное наступление на деревню сделает её аморфной, единодушной. Беднейшему и среднему крестьянству по пути с пролетариатом, поскольку пролетарская власть закрепляет аграрную революцию и кормит голодающую деревню. Как только рабочий класс предъявляет революционный счёт на хлеб — пути резко расходятся. «Последние сообщения с мест как будто подтверждают это, как будто обнажают перед нами любопытнейший из парадоксов: 1) опираясь на силы пролетариата, сельская беднота экспроприирует хлеб у своих кулаков и распределяет его между собой для пропитания и… для спекуляции (на место крупного кулака появляется по десятку мелких жуликов); 2) кулаки, спасаясь от своих беднейших односельчан, готовы (в запальчивости и раздражении) по ночам, тайно от комитетов бедноты, свозить свой хлеб на государственные ссыпные пункты»[138].

Беднота Уфимского уезда, выступая категорически против реквизиции хлеба у своих кулаков, заявила продовольственникам, что не доверяет государственным организациям и что от богатого мужика всегда легче взять хлеб, чем от продовольственных органов[139].

Центральная власть предпринимала попытки провести в жизнь декрет 13 мая о продовольственной диктатуре. В развитие этого декрета постановлениями Наркомпрода крестьянскому населению устанавливались нормы душевого потребления — 12 пудов зерна и 1 пуд крупы на год. Вместо крупы разрешалось оставлять 1,5 пуда зерна или 7 пудов картофеля. Нормы зерна для рабочего скота зависели от размеров обрабатываемой площади, а для молочного скота — от числа едоков в семье. Весь хлеб сверх указанных норм получал название «излишки» и подлежал отчуждению. Помимо множества острейших политических проблем, явившихся неизбежным следствием такого порядка, сразу же возникла проблема учёта излишков. К каждому крестьянскому амбару требовалось подобрать ключ, чтобы точно знать количество имеющегося хлеба. В качестве такой отмычки вводилась система подворного учёта. Но крестьянин не спешил в исповедальню к продкомиссару, комбеды, которые в основном были озабочены собственными имущественными делами, также оказались плохой подмогой. Свидетели и участники этой кампании констатировали повсеместный провал попыток подворного учёта. «Эти попытки привели к таким результатам, что в урожайном 1918 году в самых богатых хлебом губерниях обнаруживались целые районы, не только не имеющие излишков хлеба, но ещё нуждающихся (разумеется, на основании данных таких исследований) во ввозе его извне, между тем со стороны было видно, что эти же районы охотно посещались мешочниками и производили самогонку, стало быть, располагали скрытыми излишками хлеба»[140].

Можно было приводить в газетах сколько угодно бумажных резолюций сельских сходов, собраний бедноты о поддержке и одобрении советской продполитики, но вот самая главная резолюция, вынесенная крестьянством летом восемнадцатого года по продовольственному вопросу и отношению к власти: за июнь и первую половину июля продовольственные отряды численностью в 10 с лишним тысяч человек собрали 2045215 пудов хлеба[141]. В течение июля — августа эта цифра увеличилась примерно вдвое, но от этого не стала менее ничтожной. Со сбором нового урожая и первыми успехами Красной армии заготовка несколько оживилась; по приблизительным данным, с июня по декабрь 1918 года было заготовлено всего около 60 млн. пудов, которые удалось получить несоразмерной ценой поголовного возмущения и волны крестьянских восстаний[142]. Этим нельзя было накормить ни город, ни армию, в создании которой возникла большая потребность для большевиков. «Вооружённый поход в деревню» потерпел полный крах. И для того чтобы понять это, лично Ленину потребовалось немного времени.

Вверх

Курс на союз со средним крестьянством

«Два течения, переплетаясь и по какому-то странному недоразумению враждуя между собою, определяют сегодня нашу продовольственную политику», 

— признавала передовица сентябрьского номера «Известий Наркомпрода»[143]. Представители одного говорят: неуклонное проведение августовских (1917 г.) твёрдых цен, заготовка и распределение хлеба исключительно собственными силами государственного аппарата, последовательная реквизиция излишков у тех, кто их скрывает от государственного глаза.

Представители другого мнения утверждают: да, твёрдые цены должны быть незыблемыми, но не те, произвольно установленные 27 августа 1917 года и несколько видоизменённые наспех в марте 1918 года, а новые, соответствующие твёрдым ценам на промышленные товары; да, заготовка хлеба должна вестись единым централизованным аппаратом, но аппарат этот должен быть гибким, деловым, вобравшим все силы трудовых организаций; да, борьба со спекуляцией, мешочничеством, сокрытием хлеба должна вестись неуклонно, но не столько мерами полицейскими, сколько экономическими — согласованной системой твёрдых цен, товарообменом…

«И здесь, подходя к делу совершенно объективно, мы должны признать, что никаких серьёзных практических предложений от наиболее ярких представителей первого течения мы не получали. Все наиболее важные мероприятия советской власти в области продовольствия, поскольку они укрепляются в жизни и приносят положительные результаты, продиктованы с другой стороны… На стороне первых — энтузиазм и обаяние стройности символа веры, на стороне вторых — жизненный опыт и деловой такт».

Такой «предательской» статьёй, к огромному неудовольствию руководства Наркомпрода, его официальный орган приветствовал крупный поворот в крестьянской и продовольственной политике большевиков, наметившийся в августе 1918 года.

Много факторов — аграрная революция в деревне, возвращение солдат домой, недостаток продовольствия в городах и развитие спекуляции, помимо возбуждения у мужичка хищнических инстинктов и жажды наживы, — возымели своим результатом то, что мужичок очень добросовестно поработал весной и, несмотря на «крестовые походы», сумел вырастить летом восемнадцатого года неплохой урожай. В столице головы кружились и от голода, и от радостных известий из провинции о выращенном урожае. Но требовалось отыскать те каналы, которые бы сделали деревню и город сообщающимися сосудами, чтобы продовольственное изобилие села наконец увлажнило сухие стенки городской ёмкости. Под влиянием политических, военных и хозяйственных неудач, обрушившихся на большевиков летом, «обаяние стройности символа веры» отчасти потускнело, и Ленин круто поворачивается в сторону «жизненного опыта и делового такта». Уже в начале августа, перед новым заготовительным сезоном, он начинает решительно пересматривать прежние политические установки.

В выступлениях и деловых документах за этот период Ленин неоднократно подчёркивает, что «с средним крестьянством социалистическое правительство обязано проводить политику соглашения»[144]. Употребление универсального термина «среднее крестьянство», всегда и всюду имевшего крайне расплывчатое и произвольное толкование, позволило вождю сохранить достойную осанку при фактически фронтальной ретираде.

2 августа он пишет поистине революционные по отношению к проводившейся политике «Тезисы по продовольственному вопросу», в которых предлагает ряд мер с целью «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[145]. В первую очередь он отбрасывает незыблемый доселе пункт продовольственной политики и предлагает повысить твёрдые цены на хлеб не более не менее как до 30 руб. за пуд, т. е. хорошей цены вольного рынка. Далее, он предусматривает возможность корректировки принципов товарообмена для большей выгоды крестьян и временное (на 1 месяц) отступление от хлебной монополии, т. е. позволить рабочим в порядке мешочничества вывезти для себя по полтора пуда хлеба, а также предоставить рабочим организациям право посылать отряды для самозаготовок в хлебные губернии, вместе с тем усилив контроль над чудовищно развившимся произволом заградительных отрядов.

Большинство из его предложений было почти немедленно облечено в соответствующие декреты Совнаркома 3, 4, 5 и 6 августа и сразу же получило среди определённой части публики название «маленьких брестов». Главнейший признак капитуляции увидели в повышении твёрдых цен на хлеб — из-за чего, собственно, и шла битва между Москвой и провинцией в течение весны и лета 1918 года. Повышение твёрдых цен на хлеб было промежуточным этапом той работы по сбалансировке цен на промышленные и сельскохозяйственные товары, которая давно велась в ВСНХ. Однако там не рискнули требовать увеличения твёрдых цен на хлеб до бесконтрольно возросшего уровня цен на промышленные товары. Это означало бы резкий нажим на печатный станок и привело бы к падению курса бумажных денег. Так что ленинское предложение о 30 руб. не прошло. Но нереальным сочли и вариант понижения цен на промышленные изделия до уровня твёрдых хлебных цен 1917 года, поэтому соломоново решение состояло в том, что в отношении к этому уровню повышались цены на хлеб и понижались цены на промтовары. Для реализации этого плана требовалась уже не только крепкая рука Наркомпрода в деревне, но и не менее сильная рука ВСНХ в городе, хотя печальный опыт не давал никаких гарантий, что теперь даже двумя руками удастся удержать огромный раскачавшийся маховик спекулятивного рынка. Тем не менее даже такое повышение хлебных цен было сочтено оппонентами большевиков главной капитуляцией советской продовольственной политики. По новой таблице цен теперь пуд ржи, например, в типичной потребляющей Новгородской губернии стоил 18 руб. за пуд и пуд пшеницы — 22 руб. 50 к., а в типичной производящей Самарской губернии пуд ржи — 14 руб. 25 к. и пуд пшеницы — 19 руб. 50 к.[146] Но у правительства, именовавшего себя в первую очередь рабочим, а затем крестьянским и всегда имевшего желание покрепче сжать руку на горле у деревенского хозяйчика, рука, лежавшая на горле у фабрично-заводского пролетариата, часто давала слабину. Поэтому, как докладывал в ЦК партии резидент Военно-продовольственного бюро ВЦСПС в Иваново-Вознесенске, «окрестные крестьяне страшно восстановлены против города, против фабрично-заводских рабочих, ничего не везут из овощей на базары, говоря, что раз вы продаёте сапоги за 200–250 руб., паскудный ландрин за 17–20 руб. фунт, нет керосина и т. д., а у нас хлеб хотите отбирать за 17 руб. пуд, то ничего не повезём, лучше сгноим, издыхайте с голоду!»[147]

Поскольку обесценившиеся дензнаки теперь уже мало привлекали крестьянство, 5 августа Совнарком принял декрет об обязательном товарообмене в хлебных сельских местностях, по которому продорганы обязывались компенсировать часть сдаваемого крестьянами хлеба промышленными товарами. Однако и в этом случае необходимость в нормальном экономическом обмене между городом и деревней была роковым образом перечёркнута сомнительными политическими и идеологическими соображениями классовой борьбы и социалистической революции. Декреты Советской власти каждый раз сопровождались тучей оговорок и ведомственных инструкций, так же как три знаменитых декрета о товарообмене (март, август 1918 и август 1919 г.). В инструкции к декрету 5 августа 1918 года шеф Главпродукта Наркомпрода М. Фрумкин наказывал:

«Следите за тем, чтобы деревенской бедноте и пролетарским элементам выдавались товары согласно нормам распределения»[148].

Крестьянин, сдав хлеб и получив зачётную квитанцию, сам не имел права получить по ней промтовары. Он был обязан сдать её в волостной комбед или совдеп, каковые и должны были получить товар и распределить его в соответствии со своим классовым «чутьём» и политическими установками власти. «Состоятельные крестьяне, — писал в 1922 году уже покаянный Фрумкин, — во многих местах рвали квитанции или производительно использовали их на цигарки, приговаривая, „если нам товары не достаются, то пусть и эти лодыри (беднота) ничего не получают“»[149]. Если же квитанции и не были порваны, а сданы по назначению, то, как сообщали агенты Северной областной продуправы из Саратовской губернии, после раздела Совдепами полученной мануфактуры на одно лицо пришлось по 7 вершков ткани, И это при огромных запасах мануфактуры на складах, опечатанных после национализации (в одном Иваново-Вознесенске на 30000000 руб.).

Подобной постановкой дела, отказом от нормального обмена между отраслями народного хозяйства, большевики окончательно отвергали возможность его государственного регулирования, отдавали Россию во власть спекулятивного хаоса и сами скатывались на путь исключительно реквизиционной политики, несущей быстрое разрушение экономики.

Крестьянство по-прежнему саботировало государственные заготовки, и по-прежнему основная масса хлеба проникала в города через нелегальные торговые каналы. Статистика свидетельствует, что доля вольного рынка в ежедневном потреблении хлеба жителями Москвы в июле — сентябре 1918 года равнялась 91%, а в октябре — декабре — 71%[150]. Следовательно, своим существованием Москва была почти всецело обязана преследуемому заградительными отрядами мешочнику. И не только Москва. Во всех докладах и сообщениях, касающихся любого пункта или волости, бесконечно встречались трафаретные фразы: «мешочничество всеобщее», «повальное», «бесконечной вереницей едут мешочники» и т. д. и т. п. Костромские умельцы строили особые лодки с двойными днищами для тайного провоза хлеба. Голод, напор и техническая мысль делали своё дело. Так, в Вятской губернии за первую половину лета 2400 вооружённых продотрядников сумели заготовить от силы 40 тысяч пудов хлеба в условиях смертельной опасности. Как только становилось известным, что в уезде появился отряд, в соседнем уезде начиналась организация для отпора, и один отряд из 140 человек был полностью истреблён крестьянами. В то же время, по некоторым данным, мешочники вывозили из губернии по 30 тысяч пудов ежедневно[151].

Повсеместной тенью военно-коммунистической политики были прежде всего всевозможные Сенные и Сухаревские площади — пресловутые толкучки, где с молчаливого согласия властей происходил нелегальный вольный товарооборот. Существуют различные подсчёты доли вольного рынка в снабжении городского населения в период гражданской войны, и даже самые скромные из них говорят, что доля эта была никак не меньше 50%. Но есть все основания полагать, что она была намного весомей. По существу, продовольственная политика в 1918–1919 годах являлась скорее не политикой государственного снабжения, а политикой ограничения свободной торговли, «возрождающей капитализм», своего рода экономическим тараном против политических противников, который в самые критические моменты социальной напряжённости ослаблял свои удары. Такое ослабление наступило осенью 1918 года в виде так называемого «полуторапудничества» в Москве и Петрограде.

После того, как вернувшийся из финского пленения Каменев стал во главе Московского совета, его «рыхлый» большевизм получил хорошую питательную среду в настроениях москвичей и новом повороте ленинской политики. 25 августа Президиум Моссовета принял постановление о свободном провозе полутора пудов хлеба на члена семьи. В Петрограде эта мера в первый раз полулегально проводилась ещё в мае. Петроград страдал от голода больше, чем Москва, с начала 1917 по середину 1918 года его население сократилось более чем на миллион, в то время как Москва обезлюдела всего на 300 тыс. человек.

Начиная с Октября и до осени восемнадцатого, большевики с упрямством, достойным лучшего применения, последовательно создавали базу для широкого контрреволюционного блока. Возникновение протяжённого антисоветского фронта по рубежу Дона и Волги, отделение от Москвы Востока и Юга страны и образование там региональных антибольшевистских правительств стали итогом разрушительного, деструктивного периода российской революции. Противники пытались поразить Совдепию, не только отсекая от неё жизненно важные части, но и нанося удары в сердце. В Петрограде правые эсеры убили комиссара печати В. В. Володарского, а 30 августа — председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого. В тот же день в Москве террористкой Фанни Каплан был тяжело ранен Ленин. В ответ на покушения 2 сентября ВЦИК постановил:

«На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и её агентов».

Повсеместно стали захватываться и расстреливаться заложники из буржуазных, дворянских, бывших чиновных слоёв, близкой к ним интеллигенции и членов оппозиционных партий. В покойницкие московских больниц стали партиями поступать трупы с обезображенными черепами, напоминающими разбитые спелые арбузы — результат сокрушительного действия выстрела из винтовки в упор. За Урицкого и Ленина были уничтожены сотни людей, и число их не поддаётся точному определению. Таков был страшный оскал революции в ответ на смертельную опасность.

Весенние планы компромисса с буржуазией были погребены начавшимся «вооружённым походом в деревню» и ответной борьбой крестьянства совместно с враждебно настроенными к большевикам рабочими. Буржуазия, не имевшая оснований доверять Ленину, тем охотнее пошла на компромисс не с ним, а с возмущёнными рабочими и крестьянством. Буржуазная контрреволюция сомкнулась с крестьянской, что было гораздо опаснее, чем её изолированные, слабосильные попытки сопротивления в первые месяцы власти большевиков. Поэтому Ленин круто меняет ориентацию и решает разбить наметившийся блок, ударив по буржуазии и пойдя на уступки крестьянству. Объявление красного террора явилось результатом общего поворота ленинской политики, начавшегося в августе 1918 года. Ещё 6 августа в известной серии декретов обращение СНК «На борьбу за хлеб» провозгласило:

«Ответом на предательство и измену „своей“ буржуазии должно послужить усиление беспощадного массового террора против контрреволюционной части её».

В этот период, когда в разработке политической тактики Ленин обращается в сторону «жизненного опыта и делового такта» продовольственной оппозиции и решает ослабить режим продовольственной диктатуры, намечается незаметное постороннему глазу расхождение его личных установок и интересов выпестованного им продовольственного ведомства. Воспользовавшись ранением Ленина, Цюрупа очень осторожно и дипломатично повёл линию на свёртывание отступлений от режима продовольственной диктатуры. 5 сентября Совнарком по его требованию принимает постановление о разрешении полуторапудничества только до 1 октября[152]. Двумя днями ранее, 3 сентября, Цюрупа издал распоряжение, запрещающее формирование рабочих продотрядов, начатое постановлениями мая-июня и вновь подтверждённое Лениным в декретах 3 и 4 августа. Рабочие продотряды, столь желанные ещё три месяца назад, попали в немилость Наркомпроду, сплошь и рядом занимаясь самозаготовками для родного предприятия, нарушая все инструкции и игнорируя окрики местных продкоммисаров.

Поразительная глухота поразила Наркомпрод в отношении ещё одного ленинского проекта, пожалуй, наиболее ярко подчёркивающего то противоречие, в котором пребывал внешне самоуверенный и целеустремлённый вождь революции после провала «вооружённого похода в деревню». Речь идёт о пресловутом подоходном, прогрессивном натуральном налоге с богатых крестьян, идея которого была сформулирована Лениным в августовских «Тезисах по продовольственному вопросу»[153].

В принципе, о каком налоге могла идти речь, если в соответствии с действующими декретами и постановлениями о продовольственной диктатуре решительно весь хлеб, кроме скудной потребительской нормы, должен был поступать в распоряжение государства? Идея подобного плана могла возникнуть только из негласного признания несостоятельности собственной политики и в корне противоречила продовольственной диктатуре. Это, разумеется, и навеяло временную прохладу в отношениях Ленина и Цюрупы и заставило Ленина продвигать проект декрета через наркома финансов Н. Н. Крестинского. Проект декрета о натуральном налоге более, чем другие предложения Ленина, свидетельствовал о попытке внести регулярное государственное начало в отношения с крестьянством вместо примитивного революционного насилия. Это был крупный шаг вперёд. Но он увяз в «болоте».

И трёх месяцев не прошло в тянучке комиссий и согласований, как декрет ВЦИК и СНК об обложении сельских хозяев натуральном налогом был принят 30 октября в пакете с декретом о Чрезвычайном десятимиллиардном революционном налоге на имущие группы городского и сельского населения. Будучи утверждённым на самом высоком уровне, тем не менее натуральный налог ни минуты не проводился в жизнь. В этом случае движение сверху натолкнулось на непреодолимое упрямство и твердокаменность Наркомпрода, точно так же, как разбивались о него все инициативы, идущие снизу. У продовольственного ведомства были свои виды на развитие продовольственной политики в русле её централизации и ведомственного монополизма.

Как весенний «товарообман» послужил ступенькой к продовольственной диктатуре, так и его августовская интерпретация стала прелюдией к очередному фундаментальному мероприятию военного коммунизма. 21 ноября Совнарком принял декрет об организации снабжения, который упразднил остатки частноторгового аппарата и возложил на Комиссариат продовольствия функции заготовки и снабжения населения всеми продуктами личного потребления и домашнего хозяйства. Тем самым планировалось нанести сокрушительный удар по нелегальному товарообмену и торговле. Однако при абсолютной неналаженности госснабжения закрытие частноторговых предприятий привело прежде всего к тому, что снабжение прекратилось вовсе. Как писал по этому поводу Н. Орлов:

«Не обладая источниками снабжения национализированных торговых предприятий, продкомы принуждены были, распродав небольшие наличные остатки товара, повесить замок на двери вновь приобретённой „государственной собственности“, а голодающих приказчиков или распустить, или взять на государственный счёт»[154].

Борьба государства, не имеющего возможности взять под контроль всё или хотя бы значительную часть продуктов, с частным торговым аппаратом ни к чему иному, как только к вздуванию спекулятивных цен и размножению спекулянтов среди торговцев и своих же чиновников, не могла привести. В Москве пошла подлинная вакханалия спекуляции, пока продсовдеп усердно снимал вывески с частных магазинов. Вскоре из Воронежа поступили сведения, что уже все кооперативы там «национализированы», в Перми закрыли все пункты, оставив население на потребу мелким жуликам с толкучих рынков. «Слушая такие вещи, положительно кажется, что мы задались целью своими руками зажигать белогвардейские костры!» — восклицал редактор «Известий Наркомпрода»[155].

После национализации банков, промышленных предприятий и введения продовольственной диктатуры декрет от 21 ноября по сути завершил в основе законодательное оформление военно-коммунистического здания, несмотря на то, что вплоть до 1921 года это здание продолжало достраиваться и доводиться до казарменного совершенства. Для 1918 года ещё рано говорить о системе военного коммунизма, пока это была только политика военного коммунизма, сумма государственных заявок на всеобъемлющую монополию, не подкреплённых реальным механизмом производства и распределения продуктов. Посему это бумажное здание отбрасывало тень разного рода уступок, причём тень до времени имела более материальный характер, нежели её предмет.

Сентябрьское полуторапудничество дало возможность горожанам продержаться три месяца на однофунтовом пайке в день (из расчёта 1,5 пуда муки — 90 фунтов печёного хлеба). Когда же эти запасы подошли к концу, поднимается новая волна против продовольственной диктатуры. В лице председателя Моссовета Наркомпрод получил серьёзного и хлёсткого критика. 8 декабря, на заседании Исполкома совета после отчёта продовольственников о снабжении Москвы, Каменев с возмущением говорил:

«Я понимал так, что Народный комиссариат продовольствия создан для того, чтобы продовольствовать, а не для того, чтобы по поводу продовольствия ссылаться, что стоят морозы, идёт война… Ведь вы и созданы для того, чтобы при условиях войны развить максимум усилий, чтобы кормить население. Меня удивляет, когда из месяца в месяц нам вместо ста вагонов доставляют один… Это не работа, а бюрократизм, когда на одной бумажке пишется за четырьмя подписями, что предназначено к ввозу в Москву столько-то картофеля, а на другой бумажке написано, что в Москву оказалось невозможным доставить это количество… Вы не исполняете своих обязанностей как по отношению к гарнизону, так и по отношению к рабочим, и нам из наших 7%, которые вы нам доставляете, приходится ещё уделять гарнизону. Ни одна задача вами не исполнена… У вас есть великолепный план, но он существует только у вас в голове. Вы морочите рабочих… из-за этого плана вы отказываете и им в самостоятельной закупке»[156].

Каменев предложил известить Совнарком, что надежды на получение продовольствия нет.

«Ничего нет и ничего не будет».

По его предложению Исполком принял резкое постановление, в котором заявлялось Совету Обороны, что Моссовет будет принуждён во избежание катастрофы на почве голода давать разрешение рабочим организациям на закупку и привоз ненормированных продуктов[157].

Пламенное выступление Каменева ознаменовало начало нового массированного наступления на интересы продовольственных монополистов. 10 декабря Совнарком под давлением Моссовета принимает решение о предоставлении рабочим организациям и иным профессиональным объединениям права закупки и провоза ненормированных продуктов. Наркомпроду предписывалось издать категорическое распоряжение всем губпродкомам и заградительным отрядам о запрещении чинить препятствия провозу ненормированных продуктов. Замнаркомпрод Брюханов подтвердил в своей лаконичной и грозной телеграмме губпродкомам о необходимости жёсткого контроля над заградительными отрядами. Населению возвращалось право, никем и никогда у него не отнимавшееся. Дело в том, что при попустительстве центральных продовольственных органов заградительные отряды водворили странный порядок, при котором отбиралось решительно всё продовольствие, даже то, на которое и не была объявлена государственная монополия. Всё это проделывалось зачастую без обязательных квитанций, уплат и объяснений. Августовская попытка Ленина ввести в рамки деятельность заградотрядов осталась на бумаге. Право постановки отрядов принадлежало только Наркомпроду и губпродкомам, но их ставили все кому не лень — упродкомы, комбеды. Заградительные отряды, часто состоявшие из весьма сомнительного контингента и неведомо кем уполномоченные, продолжали практику реквизиции всех продуктов, нередко прихватывая и приглянувшиеся личные вещи пассажиров.

Крестьяне и рабочие, прошедшие через это «чистилище», говорили:

«Посмей сказать что-нибудь, потребовать квитанцию — тебя сейчас же угостят прикладом или штыком».

Странное дело, мероприятия власти имеют шансы на полное и даже чрезмерное исполнение только в том случае, если опираются на грубые, низменные человеческие инстинкты. Осталось описание очевидца, как происходила экзекуция мешочников на станции Ефремов Тульской губернии.

Прибывающий ночью поезд остановили в полутора верстах от станции. Когда он начал тормозить, затрещал пулемёт, пули засвистели над вагонами. Короткий перерыв — и очередь, на этот раз по колёсам вагонов, пули щёлкают, высекая искры. Так предупреждают и подготавливают мешочников к предстоящему. Опытные мешочники сразу смекают, в чём дело, и остаются спокойными. Среди новичков, особенно женщин, возникает панический страх. Поезд окружает цепь красноармейцев, и раздаётся команда выходить с вещами. У кого мешок маленький — 1/2–1 пуд, тех пропускают. Большие мешки отбираются, потом их владельцам в продкоме станции выдадут по 1/2 пуда. Крики, плач, не обошлось и без жертв. Один из заградотрядовцев выстрелил в одного отчаянно сопротивлявшегося мешочника и скрылся от мести толпы… «Дешева человеческая жизнь!» — вздыхает автор заметки[158]. Надо заметить, что это описание относится ещё к началу деятельности заградительной системы.

Основной контингент мешочников составляли молодые мужчины, вскоре попадавшие в Красную армию. Проходившие на фронт эшелоны проявляли нескрываемое озлобление к заградительным отрядам. Происходили регулярные кровопролитные стычки и попытки снять отряды и силой увезти на фронт. Заградотрядовцы традиционно мстили, давали залп вслед уходящему со станции эшелону, убивали и ранили красноармейцев.

Наступление на режим, установленный продовольственниками, не ограничилось декретом от 10 декабря. Помимо председательства в Моссовете, Каменев возглавлял коммунистическую фракцию ВЦИК, которая после удаления левых эсеров из Советов стала выполнять роль слабой неформальной оппозиции правительству. В начале 1919 года комфракция ВЦИК образовала специальную продовольственную комиссию под руководством Каменева, которая пошла намного дальше декрета 10 декабря. Выработанный комиссией проект декрета восстанавливал до 1 октября 1919 года свободу торговли для всех продовольственных продуктов за исключением хлеба, сахара, чая, соли, сена и растительного масла. Все остальные продукты, по проекту,

«могут закупаться и продаваться всеми гражданами и организациями Советской России повсеместно совершенно свободно… все ограничения, введённые кем-либо в этом отношении, немедленно отменяются».

При этом только на картофель и мясо сохраняются предельные цены. Местные запрещения ввоза и вывоза отменяются. Все заградительные отряды немедленно снимаются и распускаются. Наконец, проект комиссии Каменева пробивал брешь и в монополии на перечисленные продукты, объявляя все границы Советской России свободными для ввоза всех продовольственных продуктов:

«Всякий имеет право ввезти из-за границы любое количество продовольствия… Груз, снабжённый удостоверениями пограничной стражи, не может быть ни реквизирован, ни конфискован»[159].

Упоминая о ввозе из-за границы, авторы проекта, конечно же, не имели в виду импорт хлеба из Канады или Аргентины. Всё обстояло проще. Дело в том, что крестьяне из «ближнего зарубежья», из петлюровской Украины, прельщённые товарами и более высокими ценами в Советской России, имели большое желание торговать с агентами советских организаций, мешочниками и даже, как сообщал председатель Продпути Василий Бонч-Бруевич, везли продовольствие к границе сотнями возов.

«Петлюровцы пропускают. Наши отряды установили по дорогам заставы, отбирают всё, что крестьяне везут. В результате подвоз прекращён. Бывали случаи, что один отряд отнимал продовольствие у другого отряда, закупившего его на Украине»[160].

В результате продовольствия не имели ни Красная армия, ни железнодорожники. Бонч-Бруевич требовал открыть границу, и

«мы будем иметь тысячи возов продовольствия ежедневно».

Авторы проекта формально делали большую уступку сторонникам продовольственной диктатуры, распространяя государственную монополию на сахар, сено и растительное масло и вводя твёрдые цены на мясо и картофель. Но главное в проекте заключалось, конечно же, не в этом. С формальной точки зрения к нему было трудно придраться, однако, по-видимому, всем было ясно, что при условии снятия заградительных отрядов и разрешения свободного ввоза продовольствия «из-за границы» не могло быть и речи даже о видимости государственной монополии. Проект комиссии Каменева, сводя роль государства к общему контролю и руководству за разнообразными заготовительными организациями, означал полный отказ от продовольственной диктатуры и уничтожение системы военного коммунизма. В правительственных кругах комиссию Каменева стали неофициально называть «мешочнической».

В те же дни, когда комиссия замышляла перелом в советской продовольственной политике, в одном из помещений «Метрополя» проходило I Всероссийское продовольственное совещание, на котором Наркомпрод впервые оказался лицом к лицу со своими местными органами, созданными по декрету 27 мая 1918 года. Созыв подобного совещания намечался ещё на начало лета, но вначале война с крестьянством, новая продовольственная кампания, затем декабрьские снежные заносы на дорогах заставляли неоднократно отодвигать сроки долгожданной встречи. Только 30 декабря совещание смогло начать свою работу. Работа была нехитрая, по замечанию открывшего первое заседание Брюханова, от участников совещания не требовалось одобрения общих принципов политики, основы определялись только в Москве. Продработники должны были обсудить и наметить чисто организационную сторону дела. В первую очередь — проведение продовольственной развёрстки, испробованной ещё Риттихом, но ставшей печально знаменитой и прославленной только при большевиках.

Продразвёрстка — это был тот козырь, который Наркомпрод прятал в рукаве ещё с сентября 1918 года, но не выкладывал на стол Совнаркома, не желая вступать в конфликт с Лениным, увлечённым идеей продналога[161]. В Наркомпроде подобрались люди больше практичные, не любители громких дискуссий. Тихо саботируя декрет о продналоге, они в свою очередь провели ряд интересных экспериментов. В богатом хлебом Елецком уезде Орловской губернии отряд, руководимый наркомом земледелия Середой, пытался добросовестно провести в жизнь декретированные принципы подворного учёта и нормирования крестьянского потребления, чем только прекрасно доказал их абсолютную непригодность. Коллегию Наркомпрода заинтересовала удачная экспедиционная деятельность Шлихтера в Вятской и Тульской губерниях. Он являлся в хлебный уезд с большим, хорошо вооружённым отрядом и грузом товаров и начинал переговоры с местным крестьянским советом. Бородачи-крестьяне ёжились, но обходительность Шлихтера и боевая сила его отряда быстро приводили к заключению полюбовного договора, по которому волость обязывалась доставить такое-то количество хлеба по такой-то цене, где 20% стоимости хлеба возмещались промышленными изделиями. Успех Шлихтера был выдающимся на фоне общей пасмурной картины продовольственных заготовок. Вообще, в деятельности Шлихтера на различных постах бросается в глаза то, что, трудно находя общий язык в чиновной среде себе подобных, отчего страдала его карьера, он умел прекрасно ладить с крестьянами. Ещё в феврале — марте 1918 года он вывез из Сибири около 600000 пудов хлеба. Из Вятки в течение двух недель — 308000 пудов, а из Ефремовского уезда Тульской губернии за два месяца и десять дней (по 1 декабря) — извлёк 2600000 пудов хлеба[162].

Существенно заметить, что всё то количество хлеба, которое удалось выкачать из деревни в 1918 году со времён провозглашения продовольственной диктатуры, было добыто самыми разнообразными методами, но только не теми, которые официально определялись декретами и инструкциями. В Казанской губернии после освобождения её от войск Комуча продаппарат оказался совершенно разрушенным, служащие разбежались, кооператоры ушли с белыми. Сложные условия заставили действовать неординарно. В Цивильском уезде установили обложение по 3 пуда ржи и 5 пудов овса с десятины посева — натуральный налог. Принципы этой системы, по предположению инструктора Наркомпрода Л. Пригожина (запомним это имя), из меры исключительного характера должна была стать мерой рядовой на всей территории губернии. По его мнению:

«Принцип обложения подкупает своей простотой: размеры посева известны, нормы выработаны, и остаётся только взыскать хлеб с учётом разницы в плодородности почвы»[163].

Подобная система была введена также Курским губпродкомом с начала нового заготовительного сезона. Был издан приказ о взыскании по твёрдой цене в десятидневный срок с селений, где на душу приходится не менее 1/4 десятины озимого посева, — по 5 пудов зерна с десятины… не менее 1/2 — по 10 пудов с десятины… более 1 десятины — по 25 пудов. Предусматривалась частичная компенсация товарами по декрету 8 августа[164]. Это были ещё первые примитивные попытки перехода к продналогу, насколько у местных продовольственников хватало ума и смелости идти против установок московской власти. Они могли появиться только в том вакууме продовольственной деятельности, который создала внешне очень жёсткая политика, декретированная в мае — июне 1918 года, но оказавшаяся на практике пустой и непригодной.

К началу 1919 года нелюбовь Наркомпрода к рабочим продотрядам, формируемым через Военпродбюро ВЦСПС, достигла пределов абсолютной нетерпимости. Сентябрьская попытка их упразднения не удалась вполне, отправка продотрядов продолжалась. Около 80% всех отрядов (12–15 тыс. человек) были вообще не приняты местными продорганами и возвращены обратно, остальные систематически преследовались, расформировывались, включались в продармию Наркомпрода и т. п.[165] Причины крылись не только в невыносимой для авторитарного ведомства организационной обособленности рабочих отрядов, но и в принципиальной стороне дела. Как докладывала 21 января 1919 года на продовольственной секции II Всероссийского съезда профсоюзов представительница Военпродбюро М. М. Костеловская, первоначально отрядам приходилось ходить от двора к двору и собирать хлеб десятками фунтов.

«Теперь мы выработали новый приём. Наши представители больше по дворам не ходят, а берут с десятины и среднего обмолота».

«С Компродом у нас никакой связи, кроме бумажной»[166].

Если руководство Наркомпрода не пожелало принять налог из рук Ленина, то ещё менее оснований было ожидать, что оно будет терпеть подобное своевольничание от продотрядов ВЦСПС. При переходе к налоговой системе пришлось бы публично отказаться от претензий на все «излишки» и признать свободу торговли, но это в корне противоречило коренной идее замены «капиталистического» товарообмена и торговли «социалистическим» продуктообменом, которая идеально прикрывала и оправдывала более прозаическое и понятное всякому ведомству стремление к полному монополизму в сфере деятельности. Впоследствии, 27 февраля 1919 года, Совнарком особым постановлением по требованию Наркомпрода разрешил ему переводить рабочие продотряды в продармию без разрешения Военпродбюро.

С этой стороны и практика Шлихтера, основанная на соглашении с крестьянством, оказалась недостаточно подходящей. От своего собственного опыта он уже шагнул вправо, объявив на I Продсовещании, что «единственным фактическим средством извлечения продуктов при настоящих условиях является налоговая система» с оплатой продуктов по твёрдым ценам и снабжением промтоварами[167]. Но Коллегия была противоположного мнения и указывала идти влево. Брюханов объявил:

«Т. т. Шлихтер и Монастырский при проведении в жизнь плана развёрстки вводили договорные начала, мы проводим принцип принудительного отчуждения»[168].

Хороший урожай 1918 года и состояние российского сельского хозяйства ещё не давали в полной мере почувствовать продовольственникам, насколько первостепенное значение имеет различие между этими двумя направлениями, поэтому слова Шлихтера и Брюханова потонули в полемике товарищей губпродкомиссаров с представителями Коллегии о своих полномочиях на местах.

По весьма завышенным данным, которыми Брюханов гипнотизировал начальство, до декабря в распоряжение продорганов поступило около 55 миллионов пудов хлеба. Этого было совершенно недостаточно, но на Красной площади изображали невозмутимое спокойствие. «В России традиционно самый большой подвоз хлеба на рынок и откупщикам был в декабре, январе, феврале, осеннее поступление хлеба всегда было невелико. Теперь наступают месяцы усиленного подвоза хлеба. Теперь должны заполняться амбары и элеваторы», — говорил Брюханов на заседании ВЦИК 23 декабря 1918 года[169], на котором, кстати, ВЦИК узаконил тихий саботаж ленинского налога, отменив его в необидной для вождя форме.

В ожидании хлебного потока, долженствующего в ближайшие месяцы «усиленно» хлынуть в государственные закрома, I Продовольственное совещание единодушно высказалось за отмену декрета Совнаркома от 10 декабря и вынесло резолюцию, в которой содержалась угроза снять с себя ответственность за снабжение продовольствием. Это было лишь коллективное официальное приложение к уже тайно расставленным рогаткам. Свою циркулярную телеграмму о мерах по проведению декрета Брюханов не преминул почти немедленно сопроводить другой телеграммой фактически противоположного содержания. Опираясь на старый декрет от 5 августа, он давал разрешение на провоз не более 20 фунтов продовольствия, причём хлебные продукты не подлежали провозу вообще[170]. Теперь, ссылаясь на давно забытый ими же декрет и новое распоряжение замнаркомпрода, продкомиссары могли по-прежнему с чистой совестью душить «мешочника». 11 января 1919 года случилось одно из центральных событий продовольственной политики военного коммунизма — Совнарком без долгого обсуждения принял внесённый Наркомпродом декрет о развёрстке зерновых хлебов и фуража. По декрету о развёрстке к концу текущего продовольственного года Наркомпрод запланировал заготовить 260100000 пудов хлеба.

Знаменательно то, что это событие оказалось вытесненным на задворки внимания сил, ведущих борьбу за ближайшие перспективы продовольственной политики. К середине января окончательно определилась их расстановка: с одной стороны — Народный Комиссариат по продовольствию с его монопольными устремлениями, с другой — «мешочническая» комиссия Каменева, вобравшая в себя руководящих работников ВСНХ и кооперации. Сам Рыков был осторожен и не поддержал Каменева, несмотря на то, что на состоявшемся в декабре II съезде Совнархозов его ближайший сподвижник по весенним дискуссиям Ларин призывал к отказу от доктрины принудительного выкачивания хлеба из деревни, снятию «хулиганских банд», именующихся заградительными отрядами, и предложил строить экономические отношения с крестьянством на основе обоюдной заинтересованности, путём товарообмена через систему крестьянской кооперации, которая в то время ещё охватывала более 3/4 всего крестьянства[171].

Тогда Рыков немедленно отреагировал и отнёс выдвинутые предложения на личный счёт товарища Ларина. Он ещё хорошо помнил, каким ушатом холодной воды его и Ларина окатили на Совнаркоме 3 июня, когда они в очередной раз решились поставить вопрос об изменении продполитики[172]. Рыков предпочёл занять выжидательную позицию и понаблюдать, как барахтается Каменев в борьбе против могущественного продовольственного ведомства. Он лишь позволил предоставить страницы подведомственной ему газеты «Экономическая жизнь» для публикации проекта, выработанного комиссией Каменева[173].

Председатель Совнаркома оказался в сложном положении в результате борьбы в хозяйственном руководстве. Крайние устремления борющихся сил были отличны от той линии, которую на протяжении последнего полугодия пытался вырабатывать сам Ленин. Продовольственное совещание подтвердило необходимость существования продовольственной армии численностью не менее 25 тыс. штыков, а комиссия Каменева требовала снятия и роспуска всех заградительных отрядов. Продовольственное совещание резко осудило декрет 10 декабря, заявив, что заготовка ненормированных продуктов по этому декрету разрушает транспорт и затрудняет заготовки продорганов, а проект комиссии Каменева расширял и узаконивал вольную торговлю чуть не на целый год. Продовольственное совещание признало необходимым немедленно приступить к принудительному «кооперированию всего населения» в потребительские коммуны и превращению кооперативов и советских лавок в «единый коммунальный орган распределения», а комиссия Каменева предложила продорганам передать свои распределительные пункты кооперативам.

До поры Ленин не вмешивался в конфликт непосредственно, но после опубликования проекта уже не было возможности оттягивать его развязку. Интересные воспоминания об этом эпизоде оставил Цюрупа. В то время он тяжело заболел, и, когда дело уже пошло на поправку,

«ко мне пришёл В.И. и сказал: „В Вашем отсутствии не было политического руководителя в Москве. Фронт прорван. В этот [прорыв] ворвались все мешочники. Нам будет трудно восстановить фронт. Надо маленькую подачку дать, и Вы должны знать, что завтра заседание ВЦИК, на котором будут обсуждать политику Комиссариата продовольствия. Вам предоставляется завтра защищать продовольственную политику. Вы завтра будете? Выступать будете?“

Я ответил, что вследствие болезни не смогу быть.

„Ну хорошо, — ответил Ленин, — справимся без Вас“…

На другой день мне рассказывали, что выступал представитель Московского Совета, ругал Наркомпрод и его руководителей. Раздавались даже крики: долой продовольственников. Тогда выступил В. И. Это был ураган, который нахлынул и разбил всех и всё. Мне рассказывали, что один выступавший против него убежал, другой как бы для анекдота полез под стол. На другой день звонок по телефону. Подхожу — В. И. Он меня спрашивает: „Вчера были на заседании? Говорил я. Кажется, сойдёт. Смотрите, чтобы фронт не был вторично прорван“»[174].

Однако позиция Ленина в этой ситуации была не столь прямолинейна и однозначна, как это представлялось наркому продовольствия тогда и затем виделось за гранью прошедших лет. Как государственный деятель высшего ранга и лидер коммунистической партии, он находился в противоречии между стремлением к абсолютному государственному контролю во всех областях хозяйственной жизни и не меньшей заинтересованностью в спокойствии населения. Его не могли не беспокоить те взрывоопасные настроения, которые порождал продовольственный кризис среди промышленного пролетариата.

Ленин внимательно следил за работой комиссии Каменева, он специально для себя попросил сделать стенограмму одного из заседаний комфракции ВЦИК, на котором обсуждался проект, выработанный в комиссии. Как видно из стенограммы, основной вопрос, интересовавший участников заседания, — это, в каком отношении положения проекта находятся к основам продовольственной политики. Как известно, они не только не противоречили принципам государственной монополии на хлеб, но даже расширяли круг её действия. Суть в том, говорил представлявший проект Милютин, что мы делаем чёткое разъяснение, что есть государственная монополия, а что можно абсолютно свободно продавать. В остальном — ничего нового, и поэтому декрет нужно принять.

Ничего нового, подтверждал его оппонент из Коллегии Наркомпрода Фрумкин, и потому этот декрет принимать нет смысла[175]. «Есть что-либо новое или нет?» — дискутировали в печати. Для того чтобы проект лучше прошёл сквозь сито обсуждений, Каменев и его сторонники старались сгладить его углы и затушевать противоречия с действовавшими нормами и установившейся практикой, но Ленина это обмануть не могло. Проект грозил рассыпать всю храмину государственной монополии, и Ленин, несмотря на перемены в крестьянской политике, ни в коем случае не собирался жертвовать для неё зачатки основ будущего общественного строя.

Поэтому после того, как вечером 15 января фракция коммунистов ВЦИК утвердила проект декрета при двух воздержавшихся представителях Наркомпрода[176], 16 января состоялось заседание ЦК РКП(б), который оперативно обсудил продовольственный вопрос и вынес постановление «устроить соединённое заседание ВЦИК с Московским Советом и съездом профессиональных союзов… На этом заседании должны быть предложены от имени фракции принятые на её заседании тезисы, которые должны лечь в основу при выработке соответствующих декретов»[177].

Тезисы, но не те, уже утверждённые фракцией, а другие, которые, во-первых, позволили бы сохранить в неприкосновенности государственные претензии на распоряжение основными продовольственными продуктами и, во-вторых, содержали бы «маленькую подачку», давали отдушину для доведённого до предела городского населения. Решающее заседание фракции состоялось 17 января. Стенограммы не велось, и о том, как резко говорили, как сильно жестикулировали, можно только догадываться и восстанавливать по сохранившимся скупым воспоминаниям Цюрупы и ещё одной случайной свидетельницы этого бурного заседания, поскольку именно на фракции, а не на пленуме ВЦИК Ленин загнал под стол Каменева (если Цюрупа не преувеличивал, то скорее всего Каменева, всегда пасовавшего в решающий момент перед лобовой атакой противника).

Задолго до начала заседания ВЦИК коммунисты, предъявляя партбилет и пропуск, стали проходить в помещение. В зале Большого театра было холодно, и все кутались во что только можно, но настроение оставалось боевым, слышались шутки, песни. Открыл заседание не Каменев, а верный ленинец Свердлов, сообщил об убийстве Либкнехта и Люксембург.

Взявший слово Ленин предусмотрительно снял пальто и шапку, сначала заговорил издалека — о предательстве вождей Интернационала, о борьбе за диктатуру пролетариата во всём мире… Затем буря и натиск — тяжёлое продовольственное положение… только усилиями государственного аппарата можно сломить спекуляцию и накормить голодных… отступление от монополии на хлеб — гибель революции и голод… От имени ЦК Ленин предложил резолюцию, «он сообщил, что при её обсуждении в ЦК пришлось преодолеть колебания некоторых его членов, настаивавших на ослаблении продовольственной монополии и на необходимости децентрализации снабжения»[178]. Члены ЦК, испытывавшие колебания, «сидели под столом», поэтому дальнейших прений не было, предложенную резолюцию приняли единогласно.

После перерыва в 19:40 открылось объединённое заседание ВЦИК с Московским Советом и Всероссийским съездом профессиональных союзов. После решения комфракции всё уже было ясно, но Ленин предпочёл продемонстрировать изящество компромисса. Глава советского правительства начал с того, что основные элементы продовольственной политики — продотряды, монополия и государственное распределение по классовому принципу — должны остаться неприкосновенными (поклон в сторону Наркомпрода). Но что же делать, если те (кивок в сторону Каменева), кто настрадался от голода, «проявляют величайшее нетерпение и требуют, чтобы мы хотя бы от времени до времени отступали от единственно правильной намеченной продовольственной политики». Полгода назад «нам пришлось пойти на полтора пуда», теперь приходится опять уступать, но (в сторону Наркомпрода) «мы основы своей продовольственной коммунистической политики отстоим и донесём их непоколебимыми до того времени, когда придёт пора полной и всемирной победы коммунизма»[179].

У выступавшего после Ленина Брюханова речь была характерно тяжеловесна и построена по принципу: не верь глазам своим. Наркомпрод не умеет работать? Ложь! В Советской России много хлеба? Неправда, его почти нет. Когда мы проходим мимо заводского склада и видим кипы товаров и говорим — ого, как мы богаты, — это значит мы ошибаемся. И богатейший урожай 1918 года и кипы гниющей мануфактуры, горы ржавеющего инвентаря — всего этого не существует. А почему? Потому, что при абсолютном недостатке всего необходимого дело можно ставить только на условиях централизованного распределения. Таково то решение, под которое Наркомпрод подгонял формулу[180].

Не посвящённый в секреты коммунистической фракции максималист Светлов засомневался, ведь в «Экономической жизни» всё считали проработанный, почти готовый проект декрета, а здесь предлагают какую-то резолюцию! Светлову взялся ответить сам Каменев. С заметным раздражением он сказал:

«Ведь т. Ленин, выступавший здесь докладчиком от комфракции, прямо сказал, что у нас внутри была борьбы и совершенно естественно, что тов. Ленин остановился подробно, чтобы показать вам, что то, что мы принесли сюда, есть результат обмена мнений между двумя тенденциями… И нам кажется, что мы достигли той линии, благодаря которой можно согласовать непосредственные интересы голодающих городских пролетарских масс, с одной стороны, и общие интересы продовольственной политики — с другой»[181].

Величайшее искусство политики, которым в совершенстве владел Ленин, заключалось в умении достигать такого компромисса с оппонентами, в котором при видимом соблюдении паритета интересов сторон условия расположены так, что в дальнейшем его сторона обнаруживает преимущество и подавляет ту, которой ранее она была вынуждена сделать уступку. Таким выражением согласованной линии, о которой заявляли Ленин и Каменев, стала принятая 17 января резолюция ВЦИК, где прежде всего объявлялось о незыблемости советской продовольственной политики, заключающейся в следующем: учёт и государственное распределение по классовому принципу, монополия на основные продукты питания и передача дела снабжения из частных рук в руки государства. Подтверждалась государственная монополия на хлеб, сахар, чай, соль, а также в качестве подготовительной меры к объявлению монополии устанавливались твёрдые цены на мясо, рыбу, растительное масло и картофель. Вместе с тем во второй части резолюции звучала довольно парадоксальная декларация о разрешении временной свободной торговли на все остальные продукты питания, широкое привлечение кооперации к заготовкам, введение премиальной системы и т. п. В самом хвосте резолюции грозили пальчиком заградительным отрядам, но не было никаких гарантий тому, что в скором времени они снова не внесут свои коррективы в установления высших органов власти. 21 января Совнарком принял декрет, разработанный на основе резолюции ВЦИК, где на первый взгляд сохранилось большинство предложений, выдвинутых комиссией Каменева, но все акценты были решительно смещены в пользу монополии и продовольственной диктатуры. Эту кардинальную разницу не все сразу обнаружили, даже проницательный редактор «Известий Наркомпрода» Орлов выдал декрету похвальный лист и выразил надежды[182].

Впрочем, к концу месяца у критиков Наркомпрода появилось ещё несколько веских причин полагать состоявшимся перелом в продовольственной политике. Ближайшим следствием декабрьско-январского противоборства стал ряд удивительных экономических событий, о которых ещё совсем недавно не могло быть и речи. Государственные учреждения пошли на заключение договоров с «Центросоюзом» и другими кооперативными организациями, образовавшимися после национализации 7 декабря 1918 года Московского Народного банка — финансового и руководящего центра всероссийской крестьянской кооперации.

В первую очередь наркомпрод 27 января подписал договор с всероссийским союзом «Козерно» («Кооперативное зерно») на кампанию 1918/19 года, в силу которого союз принял на себя заготовку, ссыпку, хранение и переработку хлеба в пределах Курской, Самарской, Воронежской, Тамбовской, Симбирской, Казанской, Вятской, Оренбургской, Орловской, Тульской, Рязанской, Саратовской и Пензенской губерний. Наркомпрод предоставлял аванс, по произведённым операциям «Козерно» должно было получить комиссионное вознаграждение — по 60 коп. с пуда, заготовленного на левой стороне Волги, по 80 коп. — на правой[183]. Аналогичный договор на заготовку хлеба был заключён и с «Центросоюзом». Штыки Наркомпрода сдавали посты в производящих губерниях кооперативному рублю.

Процесс пошёл и дальше. Состоялись соглашения на заготовку других продуктов: с «Союзкартофелем» — на заготовку семенного картофеля; «Плодовощ» — договор с Наркомземом на заготовку семян для огородов; «Центросоюз» — заготовка рыбы на астраханских промыслах; «Центральное товарищество льноводов» — заготовка льняного семени; «Сельскосоюз» — договор с ВСНХ по закупке удобрительных туков и сельскохозяйственных машин; планировалось подписание договора с Наркомпродом по распределению сельхозинвентаря[184].

Новые веяния в экономической политике перенеслись из сферы сельского хозяйства в промышленность. ВСНХ разрабатывал проект выдачи концессии иностранному капиталу на постройку Великого северного железнодорожного пути (Обь — Котлас — Сороки — Званка — Петроград). 4 февраля Совнарком признал допустимым с принципиальной точки зрения предоставление концессий, план пути приемлемым, концессию желательной, а её осуществление необходимым[185].

Размах привлечения кооперации, оживление рыночных отношений с деревней были столь впечатляющи по сравнению с предыдущим периодом вооружённых походов и репрессий против частноторгового аппарата, что уже начали писать:

«Даже самодовлеющие интересы того централизованного военно-бюрократического организма, который вырос за последние полтора года на месте старой России, настойчиво требуют во имя самосохранения и защиты быстрого подъёма производительных сил государства и более или менее нормальной организации его хозяйства»[186].

На страницах небольшевистской печати появился термин «НОВЫЙ ПЕРИОД ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКИ» и зазвучала радость по поводу краха всей политики насаждения коммунизма[187].

Не только шаги в области экономики, но и другое свидетельствовало о глубинном брожении в большевизме, выплёскивавшемся в попытки серьёзного пересмотра всей советской государственной политики. Принимая приглашение американского президента Вильсона к переговорам на Принцевых островах, Советское правительство в ноте Чичерина от 4 февраля проявило большую уступчивость и решимость идти на компромиссы с империалистическими державами. Выражалась готовность признать старые российские финансовые обязательства, предоставить концессии иностранному капиталу, обсудить вопрос о территориальных претензиях и границах и т. п. Свежий ветер новой политики сквозил через частокол дипломатических оговорок ноты.

Большевики встречали весну 1919 года с установками, полными противоречий, оставалось только угадывать, в какую сторону начнёт распутываться этот клубок, в котором террор и война, продовольственные отряды и клятвы в верности государственной монополии тесно переплелись со стремлением к миру, союзу с трудовым крестьянством, кооперативным рынком и концессиями.

Вверх

Примечания

[78] ЦГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 14, л 157
[79] Малоизвестно, что не только в Петрограде, но и в Москве 5 января 1918 г. состоялись манифестации в поддержку Учредительного собрания. Но как в Петрограде, так и в Москве они были жестоко разогнаны Красной гвардией и частями гарнизона, имелись убитые и раненые (подробнее см.: Куранты. 1991. 5 января). Ещё менее известно, что в Москве буквально через несколько дней произошли аналогичные события. Моссовет постановил провести 9 января демонстрацию и парад Красной гвардии на Красной площади по случаю годовщины Кровавого воскресенья. Во время парада около 2 часов со стороны Театральной площади раздалось несколько выстрелов. Красногвардейцы на Красной площади открыли беспорядочную стрельбу в направлении Иверских ворот, дальше огонь перекинулся на Охотный ряд Тверскую и Никитскую улицы. В 3 часа уже стреляли на Театральной и Лубянской площадях, затем в Столешниковом переулке и на Петровке. Причины начавшейся пальбы так и не были выяснены, но в результате панического огня Красной гвардии появилась масса случайных жертв на всех улицах, примыкающих к Театральной площади. (Знамя труда. 1918. 11 января).
[80] Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. С. 62.
[81] Бюллетень ВСНХ. 1918. № 1. С 22.
[82] Там же. С 24.
[83] Знамя труда. 1918. 19 марта.
[84] Цит. по: Знамя труда. 1918. 2 апреля.
[85] Там же.
[86] РГАЭ, ф. 3429, оп. 1, д 32, л 4 об.
[87] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 265.
[88] 11 РГАЭ, ф. 3429, оп. 1, д 34, л. 53, 54.
[89] Знамя труда. 1918. 3 мая.
[90] ЦГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 12а, л 3.
[91] Там же, ф. 2052, оп. 1, д. 68, л 3.
[92] Там же. ф. 66, оп. 12, д. 13 (т.1), л. 69.
[93] Там же, ф. 4619, оп. 2, д. 10, л. 17.
[94] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 141, л. 74.
[95] Там же, д. 292, л. 66–67.
[96] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 111, л. 23.
[97] Там же, д. 108, л. 40–41.
[98] 20???
[99] ЦГАМО, ф. 2052, оп. 1, д. 68, л. 13 об.
[100] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. И, л. 3.
[101] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 141, л. 74–76; РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 112, л. 2.
[102] ЦГАМО, ф. 4619, оп. 2, д. 82, л. НО, 112.
[103] Известия Наркомпрода. 1918. № 4–5. С. 24.
[104] Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стен, отчёт. С. 250.
[105] Там же. С. 294.
[106] Там же. С. 389.
[107] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 389.
[108] Там же. С. 411.
[109] Там же. С. 449.
[110] Там же. Т. 38. С. 143.
[111] Протоколы заседаний ВЦИК 4-го созыва. Стен, отчёт. С. 331.
[112] Труды I Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. С. 67.
[113] ГАРФ, ф. 130, оп. 2, д. 705, л. 343.
[114] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 86.
[115] Знамя труда. 1918. 21 мая.
[116] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 4, д. 123, л. 2,
[117] ГАРФ, ф. 130, оп. 2, д. 708, л. 286.
[118] Там же, д. 709, л. 68; Известия Наркомпрода. 1918. № 18–19. С. 73.
[119] ГАРФ, ф. 130, оп. 2, д. 271, л. 5.
[120] Известия Наркомпрода. 1918. № 6–7. С. 22.
[121] ГАРФ, ф. 130, оп. 2, д. 708, л. 25, 26.
[122] ЦГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 13а, т. 2, л. 50–65.
[123] Известия Наркомпрода. 1918. № 6–7. С. 35.
[124] Там же. № 4–5. С. 45; ГАРФ, ф. 130, оп. 2, д. 705, л. 308.
[125] Знамя труда. 1918. 22 мая.
[126] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 84, д. 4, л. 13–14.
[127] Там же, ф. 17, оп. 84, д. 43, л. 1.
[128] Там же, л. 17 об.
[129] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 38, л. 96, 96 об.
[130] Там же, л. 97.
[131] РЦХИДНИ, ф. 158, оп. 1, д. 1, л. 10.
[132] По данным кооперативных организаций, за весь 1918 г. гражданам III категории в Москве было выдано 33 1/4 фунта всех нормированных продуктов, 30 фунтов картофеля и 12 яиц (Союз потребителей. 1919. № 8. С. 2).
[133] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 506, 507, 510.
[134] Спирин Л. М. Классы и партии в гражданской войне в России. М., 1968. С. 180.
[135] Известия Наркомпрода. 1918. № 9. С. 29.
[136] РГАЭ, ф. 1943, оп. 3, д. 491, л. 15.
[137] Устинов А. О земле и крестьянстве. М., 1919. С. 27.
[138] Известия Наркомпрода. 1918. № 12–13. С. 11.
[139] Там же. С.56.
[140] Огринь К. Продовольственная политика Советской власти. Б.м., б.г. С. 14.
[141] Известия Наркомпрода. 1918. № 16–17. С. 55.
[142] Кондратьев Н. Д. Рынок хлебов к его регулирование во время войны и революции. М., 1991. С. 231.
[143] Известия Наркомпрода. 1918. № 18–19. С. 1–2.
[144] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 45.
[145] Там же. С. 31.
[146] Известия Наркомпрода. 1918. № 16–17. С. 28–29.
[147] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 4, д. 123, л. 43.
[148] Известия ВЦИК. 1918. 15 августа.
[149] Германов Л. (Фрумкин М.). Указ. соч. С. 67.
[150] Экономическая жизнь. Приложение. 1919. № 1. С. 6.
[151] Известия Наркомпрода. 1918. № 14–15. С. 43.
[152] Декреты Советской власти. Т. 3. С. 294–296.
[153] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 32.
[154] Орлов Н. А. Продовольственное дело в России во время войны и революции. М., 1919. С. 27.
[155] Известия Наркомпрода. 1919. № 22–23. С. 8.
[156] ЦГАМО, ф. 66, оп. 12, д. 44, л. 386–388.
[157] Там же, л. 397.
[158] Известия Наркомпрода. 1918. № 8. С. 33.
[159] Экономическая жизнь. 1919. 15 января.
[160] ГАРФ, ф. 130, оп. 3, д. 633, л. 7.
[161] На I Продсовещании Брюханов сказал: «Идея развёрстки возникла ещё в сентябре, но тогда не могла быть проведена из-за издания декрета о чрезвычайном хлебном налоге» (РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 26, л. 131).
[162] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 32, л. 13, 16.
[163] Известия Наркомпрода. 1918. № 22–23. С. 62–63.
[164] РГАЭ, ф. 1943, оп. 3, д. 183, л. 29.
[165] ГАРФ, ф. 130, on 3, д. 291, л. 5.
[166] Там же, ф. 5451, оп. 3, д. 13, л. 3.
[167] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 26, л. 24.
[168] Там же, л. 132.
[169] ГАРФ, ф. 1235, оп. 21, д. 4, л. 25–26.
[170] Известия ВЦИК. 1918. 22 декабря.
[171] Труды II Всероссийского съезда Советов народного хозяйства. М., 1919. С. 96–109.
[172] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 131, л. 7.
[173] См.: Экономическая жизнь. 1919. 15 января.
[174] РЦХИДНИ, ф. 158, оп. 1, д. 1, л. 11–12.
[175] ГАРФ, ф. 1235, оп. 94, д. 8, л. 3–7.
[176] Там же, л. 13; Экономическая жизнь. 1919. 15 января.
[177] Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 173.
[178] Шуцкевер А. С. Об одном неопубликованном выступлении В. И. Ленина//0 Владимире Ильиче Ленине. Воспоминания. М., 1963. С. 450.
[179] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 418–420.
[180] ГАРФ, ф. 1235, оп. 21, д. 5, л. 11–14.
[181] Там же, л. 21.
[182] Известия Наркомпрода. 1919. № 1–2. С. 8.
[183] Союз потребителей. 1919. № 3–4. С. 43.
[184] Там же. № 6–7. С. 39; № 9–10. С. 39.
[185] Декреты Советской власти. Т. IV. С. 619.
[186] Союз потребителей. 1919. № 6–7. С. 3.
[187] Там же.

Соцсети

Опрос

К какой религиозной конфессии вы себя относите или не относите ?
атеизм
20%
агностицизм
4%
христианство
44%
ислам
10%
буддизм
8%
другое
13%
Всего голосов: 108

Темы на форуме