Зелёный Социализм

Меня невозможно убить,
я в сердцах миллионов

Вход в систему

Сейчас на сайте

Сейчас на сайте 1 пользователь и 10 гостей.

Пользователи на сайте

Ресурсы

Красное ТВ Левый Фронт – Земля крестьянам, фабрики рабочим, власть Советам!
kaddafi.ru - это сайт,где собраны труды Муаммара Каддафи и Зеленая Книга Сирийское арабское информационное агентство – САНА – Сирия: Новости Сирии
Трудовая Россия чучхе Сонгун
Инициативная группа по проведению референдума «За ответственную власть!» АВАНГАРД КРАСНОЙ МОЛОДЁЖИ ТРУДОВОЙ РОССИИ
Инициативная группа по созданию международного движения «Коммунистическое развитие в 21 веке»
Политическая партия "КОММУНИСТЫ РОССИИ" - Тольяттинское городское отделение
Защитим Мавзолей!
За СССР! Есть главное, ради которого нужно забыть все разногласия
Владимир Ленин - революционер, мыслитель, человек
За продолжение дела Уго Чавеса!
Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки - Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки
Проект «Исторические Материалы» | Факты, только факты, и ничего, кроме фактов...

Help!

Разместите баннер у себя на сайте или в блоге:

Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. Глава V. Точка возврата

Борьба в провинции   Летние совещания в Москве   Победители и побеждённые

Борьба в провинции

В авиации, кажется, существует такое понятие — точка возврата. Оно обозначает ту условную черту на маршруте самолёта, миновав которую он уже не может вернуться на взлётный аэродром, и при отсутствии новой площадки для посадки обречён на катастрофу. Такой точкой возврата для сельского хозяйства России стало лето 1920 года, когда по продовольственной политике были приняты такие решения, которые сделали неизбежной катастрофу — небывалый, страшный голод 1921–1922 годов. И очень важно, что уже в это время многим были ясны опасность и гибельность этих решений, поэтому принимались они в обстановке жарких дискуссий, принявших тем более ожесточённый характер, поскольку противники продовольственной диктатуры в столице получили поддержку от части партийных и хозяйственных функционеров из провинции, которые непосредственно проводили директивы Центра на местах, и им было что сказать своему руководству в Москве.

Проблема продовольственной политики для первых лет Советской власти настолько принципиальна и всеобъемлюща, что, изучая срез любых экономических, политических и административных вопросов, мы неизбежно упираемся в железные кольца продовольственного вопроса. Политика продовольственной диктатуры не только определяла драматизм и неустойчивость отношений государства с крестьянством, но и поднимала болезненную температуру внутри самой партийно-государственной системы.

Своим рождением продовольственная диктатура не в последнюю очередь была обязана противоречиям центральной власти с местными органами управления. К весне 1918 года центробежные силы в стране достигли максимального развития и продовольственная диктатура, помимо прочего, явилась средством для объединения государства, распавшегося, по словам Н. И. Бухарина, на «бесчисленные административные единицы, почти ничем друг с другом не связанные»[389], в каждой из которых, вплоть до последней волости, существовал свой закон. Повсюду господствовал лозунг «Власть на местах!» В это время местные Советы многих хлебородных губерний, выражая интересы крестьян, отменяли государственную монополию и твёрдые цены на хлеб. В сложившейся ситуации продовольственная диктатура была призвана сломить уездный эгоизм и восстановить единство государственной национальной организации.

Но это одна сторона медали. По мере развития диктатуры Центра отношения Центра и провинции всё более определялись противоречием между их интересами, которое заключалось в стремлении Центра к максимальному обложению губерний для общегосударственных нужд и стремлением последних оставить в местном употреблении наибольшую долю своих богатств. Подобные разногласия были известны ещё древнерусским князьям, собиравшим дань с подвластных племён. История даже оставила в назидание яркий эпизод с князем Игорем, который поплатился жизнью за свою чрезмерную жадность. Разумеется, в 1918 году отношения Центра и мест складывались несколько деликатнее и сложнее, чем в 946 году. Тысячелетнее развитие сделало своё дело.

«Древляне» 1918 года, т. е. Советы хлебородных губерний, стояли за вольную торговлю не только потому, что в них возобладало мнение крестьянского большинства, заинтересованного в свободном распоряжении продуктами своего труда. При системе свободной торговли местная власть имела определённые гарантии, что достаточная часть продовольствия останется в пределах губернии и будет реализована для местных потребностей. На это Москва согласиться не могла. Нужно было укреплять централизованное государство, поэтому требовались не только бумага для печатания декретов, но и другие материальные ресурсы, дающие реальную власть.

После того, как за короткое время весной 1918 года выяснилось, что путём «товарообмана» нужного количества продовольствия сосредоточить не удаётся, выход был найден в продовольственной диктатуре Центра. Но, разумеется, нечего было ожидать, что местные интересы послушно займут указанное им место. Политика продовольственной диктатуры от начала и до конца проводилась при сильнейшем сопротивлении со стороны местных организаций, начиная от партийных и заканчивая самими продовольственными комитетами. А. Д. Цюрупа в известной речи на февральской сессии ВЦИК 1920 года говорил, что прежде всего Наркомпрод должен был преодолеть сопротивление со стороны своих продовольственных органов, которые, на словах признавая проддиктатуру, на деле затрудняли работу по принудительной развёрстке, и «нужно было сделать на продовольственные органы величайший нажим», чтобы они отказались от метода «самотёка» (добровольная продажа и сдача хлеба крестьянами государству), который не приносил нужного результата. Затруднения увеличиваются, когда мы спускаемся из губерний в уезды, подчёркивал Цюрупа, в волостях мы испытываем максимальное сопротивление[390]. Это сопротивление преодолевалось Компродом различными способами. Основным из них была кадровая политика, и поскольку вопросы кадровой политики непосредственно входили в сферу деятельности и партийных комитетов, то на этом поле вспыхивали наиболее ожесточённые схватки между интересами продовольственного ведомства и местной власти.

Наркомпрод широко практиковал назначенство, т. е. внедрял представителей Центра в губернские продовольственные органы. В 1918 году в каждом продкоме хлебородной губернии работали представители потребляющих северных и промышленных районов, которые следили за добросовестным выполнением распоряжений Наркомпрода. В дальнейшем эта практика совершенствуется. Цюрупа в письме в ЦК РКП(б) от 3 июля 1919 года детально разъясняет тактику своего ведомства в кадровой политике:

«Для укрепления продовольственной работы в производящих районах Компрод главным образом пользуется следующим методом (по декрету ЦИК от 27 мая 1918 г.): ответственные партийные и продовольственные работники из комиссаров и членов Коллегии продовольственных Комитетов потребляющих губерний переводятся в Комитеты производящих. Этим создаётся противовес против местной тенденции, склонной отдавать поменьше продуктов, и получается подкрепление самых трудных постов столь редкими продовольственно-политическими работниками. Это — основа продовольственной организации.

Естественно, местные люди противодействуют представителям голодного центра и стараются их „обезвредить“. Но это печальное явление распространилось в большинстве мест и на местные партийные комитеты.

Стало излюбленным приёмом защиты своего угла от проведения продовольственной политики — при партийных мобилизациях отрывать продовольственников в первую очередь (чем иногда целиком уничтожается целая коллегия), а в остальное время загружать их партийными и другими поручениями, совершенно отрывающими их от своего прямого назначения. Результаты для продовольственного дела, конечно, самые плачевные… Поэтому прошу ЦК преподать на места точную директиву, защищающую продовольственное дело от неразумного разрушения и дающую возможность уверенно направлять наши продовольственные силы в то место, где они окажутся нужными…»[391].

Как указывалось в письме, Компрод неоднократно подступал к ЦК с подобными просьбами, начиная с февраля 1919 года, но в Центральном Комитете к этому делу относились осторожно и до поры ограничивались реакцией по частным случаям. Лишь в начале продовольственной кампании 1920/21 года Компрод добился принятия принципиальных постановлений, запрещавших отвлекать или мобилизовывать продовольственников на другие цели. А до сего времени их массовая депортация широко практиковалась губкомами партии.

Сражение между парткомами и Наркомпродом велось не на шутку. Нужно детальнее разобраться в причинах, толкавших партийную и Советскую власть в провинции на борьбу с государственной политикой продовольственной диктатуры. Труд этот очень хлопотный, поскольку при невероятной пестроте условий, созданных природой, войной и всей предшествующей историей, каждая губерния и каждый уезд имели свои специфические основания выступать как «за», так и «против» продовольственной диктатуры. Каждый случай заслуживает отдельного описания. Но всё же повсюду раскинулись и некие общие корни, из которых росло буйное неповиновение Компроду.

Общей для парткомов производящих и потребляющих губерний была озабоченность по поводу состояния крестьянских умов, которые проявляли своё брожение регулярными и повсеместными бунтами и волнениями. Очень выразительно на сей счёт было сказано на расширенном пленуме Новгородского губкома партии (август 1920 года) в ответ на требование продовольственников не вмешиваться в их работу. Секретарь губкома Соколов заметил, что

«если население, недовольное продполитикой, придёт громить, то оно будет громить не только упродком»[392].

Угроза народного восстания постоянно маячила перед окнами губернских и уездных учреждений, что толкало эти учреждения к ограничению деятельности продовольственников.

Второе обстоятельство, особенно относящееся к районам промышленного характера, потребляющим губерниям, состояло в известной заинтересованности местной власти в сохранении свободной торговли продуктами питания. Компрод ни на первом, ни на втором, ни на третьем году своей «борьбы с голодом» не мог предложить истощённым людям, рабочим ничего стоящего, кроме нерегулярно выдаваемой горбушки хлеба, нередко пополам с отрубями.

Например, в марте 1920 года при Псковском губкоме состоялось совещание ответственных работников, где поднимался вопрос о запрете свободной торговли нормированными продуктами (до сих пор она там легально процветала). На что возразили, что сейчас невозможно запретить торговлю, так как местные органы не могут удовлетворить население и рабочих продовольствием. В конце концов сошлись на том, что официально свободную торговлю не надо декларировать, но смотреть на неё сквозь пальцы, отчасти ограничивая в отношении нормированных продуктов[393].

За примерами не надо было далеко ходить от стен Кремля. Сама знаменитая Сухаревка, где, как известно, продавалось и покупалось всё, своим существованием в значительной степени была обязана той противоречивой позиции местных и центральных властей, которая молчаливо расходилась с официальными заявлениями. Ф. Э. Дзержинский говорил на пленуме Моссовета, что прикрыть Сухаревку нетрудно,

«но вопрос не в том, чтобы механически вычистить Сухаревку, тут также вопрос и продовольственного снабжения. Со своей стороны я всегда готов изъять всех тунеядцев, которые там находятся, но вы сами решайте, нужна ли вам Сухаревка или нет»[394].

Аналогичную или даже более откровенную ситуацию можно отыскать практически в любом уголке РСФСР, возможно кроме Петрограда. Как уверяли власти, в 1920 году там сумели ликвидировать вольный рынок, но зато в Петрограде и смертность от голода была гораздо выше, чем в Москве, и именно по этой причине, как утверждал статистик Михайловский.

Следующим обстоятельством, осложнявшим отношения Наркомпрода с местными органами власти, стала тенденция сельского хозяйства к упадку, особенно ясно определившаяся в 1920 году. Типичная ситуация изложена в заметке Бюллетеня Народного комиссариата по продовольствию. Перед новой продовольственной кампанией Владимирский губпродком созвал съезд уездных продкомиссаров и уполномоченных. На съезде отчётливо выяснилась тенденция местных профработников во что бы то ни стало, не останавливаясь перед отказом от заготовки, предохранить отдельные хозяйства от полного разрушения. Но, как сообщал Бюллетень, «такая тенденция не нашла общего признания». Съезд разделил мнение члена коллегии т. Алякринского, «что упродкомы должны стремиться всеми силами выполнить наряды и не бояться разрушения хозяйств»[395]. Однако если ведомственные инструкции требовали от продовольственника отваги, то губкомы и исполкомы по большей части были заражены боязнью окончательного развала сельского хозяйства.

Указанные причины противоречий провинции с государственной продовольственной политикой имеют чисто практический характер. Но существовали иные причины более тонкого свойства, которые вносили теоретический колорит в дело.

По мере выравнивания, осереднячивания крестьянства и по мере перехода его в 1919 году на сторону Советской власти среди коммунистов развивалась «терпимость» к нему. Наряду с отношением к крестьянину как носителю мелкобуржуазных интересов и «отсталой» собственнической психологии, в компартии, особенно после VIII съезда, получает значительное развитие сочувствие к крестьянам, к их интересам и мнению. Призывы к новому отношению к крестьянству встречаются как на страницах партийной печати, так и в протоколах различных партийных собраний.

А. А. Сольц в статье «Советские настроения» утверждал, что коммунистическая политика «обязательно должна принимать во внимание интересы мелких собственников и крестьян»[396]. В Костромской парторганизации на пленуме губкома (январь 1920 года) и на конференции (март) в докладах о работе в деревне подчёркивалось, что крестьянин, собственник, типичный представитель мелкой буржуазии, только тогда будет верным и активным защитником Советской Республики, когда он увидит и убедится, что его благополучие и интересы может защитить Советская власть. Но если будет продолжаться та политика, которая ведётся сейчас по отношению к среднему крестьянству на местах, вовлечь середняка в советскую работу не удастся и отношения с ним ещё более обострятся[397].

В некоторых случаях парторганизации испытывали настоящий кризис, как, например, в Аткарском уезде Саратовской губернии. Весной 1920 года там даже определились группировки, враждовавшие друг с другом. Причины разногласий — принципиального характера, в том числе в вопросе подхода к крестьянству[398].

Разумеется, пример одной статьи, одной губернии, одного уезда не даёт сколько-нибудь удовлетворительного представления о масштабах явления, но косвенным подтверждением его повсеместного развития является то известное обстоятельство, что партия на X съезде приняла новый экономический курс единогласно.

Как уже говорилось, широко распространённым способом губкомов избавляться от неугодных продовольственников, слишком рьяно проводивших директивы Компрода в жизнь, была отправка их по партийным мобилизациям на фронт. Другим, не менее популярным способом было использование карательного аппарата ЧК и трибуналов, внимание которых губкомы искусно направляли на факты злоупотреблений и элементарной бесхозяйственности, неизбежно порождавшихся бесконтрольностью и произволом продовольственной диктатуры. Тамбовский продком в апреле двадцатого года хлопотал в Наркомпроде насчёт заведующего реквизиционным отделом Марголина:

«Благодаря усиленной работе Марголина Губпродкому удалось получить несколько лишних миллионов пудов хлеба. Работать ему приходилось в крайне тяжёлых условиях. Работа его вызывала массу нареканий со стороны местных организаций, массу доносов. Все обвинения, возводимые на Марголина, страдают крайней односторонностью, но нам нужно главным образом иметь в виду, что благодаря его работе в одном только Козловском уезде собрано до 3-х миллионов пудов хлеба вместо 200000 пудов, данных уездом в прошлом году. В Борисоглебском уезде заготовка также имела успех, благодаря энергии Марголина».

Какая победа! Каков герой! Но вот неожиданный финал:

«В настоящее время он находится в распоряжении Чрезвычайной комиссии. Ему предстоит суд. И нет сомнений, что на основании того одностороннего материала, который о нём собран, он будет осуждён… Мы должны понять сущность дела Марголина, ибо дело — это не его личное дело, а суд всей политики Губпродкома»[399].

Коллегия Наркомпрода встревожилась и обратилась в Оргбюро ЦК РКП(б) с просьбой принять меры в партийном порядке по делу Марголина, «так как, судя по имеющимся данным, оно может превратиться в суд над продовольственной политикой»[400]. Однако секретарь ЦК Крестинский, которому уже надоели бесконечные жалобы на тамбовских продовольственников, решил дело иначе. Наркомпроду в просьбе было отказано.

Этот метод борьбы посредством чрезвычаек, наряду с непосредственным снятием креатур Наркомпрода с должностей, стал основным в заключительный период военного коммунизма после окончания войны. И здесь очень выразительной иллюстрацией служит письмо Сибирского продовольственного комиссара П. Когановича члену Коллегии Компрода А. П. Смирнову, переданное Цюрупой В. И. Ленину 5 февраля 1921 года:

«По возвращении из Москвы я буквально оторопел, увидев ту растерянность, которая царит среди продовольственников. За время нашего отсутствия вокруг них создалась целая вакханалия травли и улюлюканья.

Т. Гутзац предан суду Ревтрибунала за выдачу премии Омскому губпродкому и Губсоюзу по Вашему распоряжению за прошлогоднюю развёрстку. Т. Бродский — за то, что с целью сохранения заморозил картофель, направленный по распоряжению т. Лобачева в Москву и задержанный мной в Омске. Создаётся дело против Омского Губпродкома за переработку мороженого картофеля в сушёный для весеннего запаса армии.

Мелкие сотрудники предаются следствию за грубое обращение, за еду бутербродов с колбасой и т. д. В Центросоюзе 33 ответственных работника привлекаются к следствию чекой по самым разнообразным поводам. Т. Дронин предан суду Ревтрибунала за невыполнение лескомом лесозаготовок в Красноярске, и как финал всего этого расстреляны заведующий и политком Каченовского ссыппункта за то, что из 15 тысяч — 200 пудов согрелось, но не испортилось, но чека овсюк принял за овёс. Упродкомиссар, по заявлению чека, сбежал, опасаясь, что тоже будет расстрелян…»[401]

Оставим на совести Когановича уверения в абсолютной невиновности его подчинённых. Другие источники всё же свидетельствуют, что злоупотребления случались, и довольно часто, можно сказать, постоянно, иначе бы не было нужды Президиуму ВЦИК опубликовывать в феврале 1921 года специальное письмо о борьбе с продовольственными преступлениями. Что и говорить, если на X съезде партии Шляпников требовал головы самого наркома продовольствия за то, что продовольствие преступно заготовлялось и гноилось. Но тогда за Цюрупу очень яростно вступился Ленин и не дал в обиду.

На происки местных органов Компрод имел свой ответ. Как писал его историограф:

«Местные власти, особенно волостные и сельские, служили недостаточной гарантией проведения продовольственных директив Центра, и вопреки домогательствам мест пришлось создавать централизованный, независимый во всех своих ступенях от местной власти продовольственный аппарат, вдобавок подкреплённый ещё вооружённой силой, навербованной в голодающих районах»[402].

Этот независимый аппарат создавался различными путями. Был широко развит институт уполномоченных. Комиссариат не доверял даже своим губернским комиссарам и комитетам и назначал туда ещё особоуполномоченных. Губпродкомы не доверяли уездным продовольственным комитетам и в свою очередь ставили рядом с ними своих уполномоченных со своим аппаратом и отрядами. Из уездов таким же образом слали обер-надсмотрщиков по волостям. В результате продовольственное ведомство превращалось в «хорошенькое» место, подобное банке с пауками, где все друг другу не доверяли, контролировали и пытались надуть, вели нескончаемые скандалы и грызню. Вот картинка, достойная сатирика: Царицынский губпродкомиссар арестовал члена коллегии Николаевского райпродкома за бездеятельность. Уком партии освободил его и послал своего представителя на пароход, чтобы арестовать губпродкомиссара за этот арест[403].

Как видно из этой ситуации, в игру активно вмешивались партийные комитеты. Чтобы окончательно уйти из-под контроля местных партийных и советских органов, Компрод начал создавать своё собственное «государство». Начало ему было положено декретом Совнаркома от 15 мая 1919 года о районных продовольственных органах, который предоставлял Компроду право создавать особое ведомственное деление губерний на районы с границами, не совпадающими с уездными. В идее продовольственных районов чётко выделялся принцип ведомственного централизма. Районные продовольственные комитеты подчинялись непосредственно губпродкомам, подчинявшимся в свою очередь только своему комиссариату. Система райпродкомов с мая 1919 года и до НЭПа не без трений на местах постепенно охватывала территорию большинства губерний.

В декрете от 15 августа их создание вуалировалось необходимостью приспособления продорганов к хозяйственно-географическим условиям, но истинные цель и характер райпродкомов очень скоро обнаружили себя. Уже в октябре 1919 года из Покровского уисполкома и укома (Саратовская губерния) сообщали, что распоряжением Покровского продкомиссара из райпродкома устранены все коммунисты (т. е. представители укома и уисполкома)[404]. В Тамбовской губпродколлегии в апреле 1920 года, когда обсуждалась работа по созданию райпродуправлений, у одного из членов коллегии появилась мысль, что они нуждаются всё-таки в политическом контроле. Мол,

«недостаточно успокаиваться на том, что эти организации будут выполнять свои хозяйственные функции самым блестящим образом, а необходимо считаться и с тем, какое впечатление у населения от порядка выполнения этих функций. Уже теперь есть все данные о том, что райпродуправления, самым точным образом выполняя задания Губпродкома, проводят свою работу таким образом, что крайне раздражают население».

На эти соображения последовала резкая отповедь губкомиссара Я. Г. Гольдина:

«Только благодаря полному непониманию момента можно говорить о политическом контроле… Нам нужен бюрократический казённый аппарат в смысле дисциплины, работающий исключительно по указаниям Губпродкома, а не по указаниям с мест»[405].

Но «недостатки» особоуполномоченных — как всегда это бывает — оказались следствием их «достоинств». Выводя продовольственников из-под контроля местных партийных и советских органов, они вместе с тем лишали их поддержки парторганизаций, что заранее обрекало дело на неудачу. Саратовский губкомиссар Дронин сетовал в июле 1919 года, что в Вольском уезде, несмотря на излишки хлеба, местные работники и коммунисты встретили уполномоченного Губпродкома враждебно, «и заготовка хлеба затормозилась благодаря такому отношению членов нашей коммунистической партии»[406]. Поэтому вскоре Наркомпрод горячо поддерживает проект Губпродсовещаний, появившийся у противоположной стороны — в среде ответственных губернских работников, тоже стремившихся к какой-нибудь гармонии в продовольственной работе.

Автором идеи Губпродсовещаний выступил один из лидеров «децистов», талантливый администратор Н. Осинский, бывший тогда уполномоченным ВЦИК в Туле. 1 августа 1919 года Коллегия Наркомпрода по его докладу постановила считать необходимым в целях объединения в продовольственной кампании действий губпродкомов и губисполкомов при поддержке губкомов создание особых совещаний из представителей упомянутых организаций и под руководством уполномоченных центральной власти — ВЦИК. Предполагалось, что такие совещания смогут смягчить противоречия на местах и заставят «лебедей», «щук» и прочих тянуть лямку в одном направлении. Идея была с одобрением встречена в ЦК РКП(б), который направил в качестве председателей совещаний ряд высокоответственных работников, придав им статус своих представителей с широкими полномочиями.

Практика Губпродсовещаний в кампании 1919/20 года принесла положительные результаты, поэтому в 1920/21 продовольственном году их организация проходит уже более основательно и широко. В официальном сборнике продовольственников «Три года борьбы с голодом» признавалось, что цель совещаний —

«устранение той обособленности продорганов от остальной системы советского строительства, которая стала было замечаться в начале и середине 1919 г.»[407]

Хотя, по всей видимости, Компрод остался и ими не совсем доволен. Известен текст циркуляра, относящийся к 1919 году, где рукой Цюрупы отмечаются случаи действий уполномоченных ЦК и ВЦИК, противоречащих политике и распоряжениям Компрода. Уполномоченным предлагалось не делать конкретных распоряжений самостоятельно и в случае необходимости обращаться в центральные комиссариаты[408].

И здесь продовольственная диктатура обнажила свою абсурдную склонность возводить контролёрскую башню до небес, достраивая всё новые этажи.

Но, как ни пыталась Москва сглаживать углы своей реквизиционной продполитики, на местах она по-прежнему продолжала раскручивать свою невероятную карусель. Практически не известно ни одной губернии, где бы не произошло какой-нибудь скандальной истории на основе «выкачки» продовольствия. В иных местах, как, например, в Тамбовской губернии, это была просто беспрерывная цепь конфликтов и обострённой борьбы, той борьбы, которая в конечном счёте возделала российскую почву, подготовив её ко всходу НЭПа.

Так получилось, что ещё в 1919 году Тамбовская губерния подверглась наиболее бесконтрольному и разрушительному воздействию продовольственных органов. Сыграли свою роль постоянная близость фронтов; массовое передвижение воинских частей, которые сапогами и копытами трамбовали тамбовскую землю, уничтожая её запасы; дерзкий мамонтовский рейд, спешное навёрстывание упущенного продотрядами и многое другое. Во второй половине 1919 года в Москву стали поступать регулярные свидетельства о крупных злоупотреблениях тамбовских продовольственников не только от крестьян, но и от партийных и советских работников. Вот подробные впечатления сотрудницы отдела по работе в деревне Тамбовского губкома Разумовой:

«В Тамбовской губернии работают продотряды по реквизиции хлеба под названием „коммунистических“. Как-то мне пришлось столкнуться с 3-м коммунистическим продотрядом, да и со многими другими. Мне как политической работнице жутко было видеть все их проделки. Во-первых, развёрстка в губернии происходит неправильно. Поскольку пришлось мне выяснить, развёрстка произведена из расчёта урожая 1918 года, так как в 1919 году точного учёта не было. Крестьяне указывают, что был недород прежних лет и развёрстка 1919 года с каждого едока 27 пудов в год — является непосильной. В среднем урожай крестьяне высчитывают, рожь — 75 пудов с десятины. Нынешний же год (1919. — С. П.) они снимали по 45 и по 50 пудов, не больше, и поэтому крестьяне выгружают семенные запасы, не оставляя 30 фунтов установленной Наркомпродом нормы для себя. Крестьяне говорят так: „Возьмите у нас всё и дайте нам городской паёк и всё то, что даётся городскому рабочему“. Но и это было бы ничего, так или иначе крестьяне идут навстречу, лишь только суметь им разъяснить и убедить в целесообразности этой меры. В крайности, я бы сказала, можно и приказать, но не делать так, как делают до сих пор наши продотряды. Они выгребают дочиста, без разговора, применяя даже насилие, притом применяя и массу незаконных арестов, не исключая красноармейских семей и вдов с детьми… Упродком всех волостных и сельских ходоков арестовывал. Крестьяне говорят просто: укажите нам норму 15 или 10 фунтов, так как 30 фунтов у них уже не остаётся, а отряды не считаются, выгружают подворно, проделывают обыски и попутно берут что попадёт под руку, как-то: сукно, сапоги, мясо, не оставляя иногда для крестьянина ни фунта. Обыкновенно из реквизированного ничего не доходит до города, поедают всё продотряды на местах. Продотряды катаются как сыр в масле, а если попадётся спекулянт, то всё устраивается так, что и „волки сыты и овцы целы“… В элеваторах Тамбовского уезда хлеба лежит порядочное количество, который частью сложен сырой и поэтому преет в складах. Крестьяне задают вопрос: почему хлеб не берут и не увозят, а у нас отбирают последнее?»[409].

Губком партии был прекрасно осведомлён о подобном положении дел. Просматривая протоколы 1920 года, мы постоянно застаём его за обсуждением продовольственной работы. Но до тех пор, пока тамбовским «воеводой» — уполномоченным ЦК, председателем губисполкома и губкомпарта был В. А. Антонов-Овсеенко, партийные и советские организации строго карались за проявление «мелкобуржуазной дряблости». В феврале 1920 года, когда ему пришлось отлучиться в Москву на сессию ВЦИК, между губернским комитетом партии и продовольственным комитетом резко обострились отношения. Причиной стало требование губкома оставлять крестьянам потребительскую норму продовольствия[410]. Это требование немедленно получило поддержку и распространение в уездных парторганизациях. Положение усугубилось ещё и тем, что губернский продовольственный комиссар Я. Г. Гольдин, по свидетельству самого Антонова-Овсеенко, «допустил ряд бестактностей по отношению к губкомпарту и вообще обнаружил недостаточную партийную выдержку», пытался непосредственно приказывать уездным комитетам партии, делал резкие заявления губкомпарту и проявлял «чрезмерную иногда снисходительность к своим агентам»[411].

Думается, небезынтересно заглянуть за сухие строчки официального отчёта и представить, что именно может скрываться под скупым определением «чрезмерной снисходительности». Характернейший эпизод приводится в докладе Тамбовской рабоче-крестьянской инспекции:

«О поведении продотрядов при работе на местах зафиксирован случай: в селе Хомутец той же волости Лебедянского уезда, где Лебедянский продотряд совместно с липецким, симулировав, как установил Козловский ревком, восстание, вызвал из Козлова подмогу. И, воображая, что пришедшие войска потакнут их разнузданным инстинктам, в их присутствии стал притеснять граждан, бить скотину и птицу и угрожать смертью отдельным лицам. До прихода же войск липецкий продотряд перепился, ворвался во время богослужения в церковь и убил нескольких граждан»[412].

Не менее характерно, что рапорт командира воинского подразделения из Козлова об этом возмутительном случае комиссар Гольдин положил под сукно. Наоборот, он регулярно взбадривал своих подчинённых распоряжениями такого рода:

«Вторично подтверждаю необходимость выполнения развёрстки во что бы то ни стало, всеми мерами, не считаясь ни с какими нормами и не останавливаясь ни перед какими репрессиями, вплоть до ареста и конфискации всего имущества, хлеба и скота до капли»[413].

Во время февральского столкновения с партийными органами Гольдин направил Цюрупе и в ЦК РКП(б) телеграмму с жалобой на парткомы. В то время подобные конфликты в Москве разрешались однозначно. В спорах между продовольственным ведомством и партийными организациями Центральный Комитет партии становился более «центральным», нежели «партийным». Крестинский предписал губкому всемерно поддерживать продовольственников.

Антонов-Овсеенко, возвратившись с сессии, прошёлся по партийным органам волной репрессий, снимал с должностей и предавал суду. Чувствуя мощную поддержку, продовольственники продолжали творить безобразия. В апреле ЦК уже вынужден был направить в Тамбов письмо следующего содержания:

«В Центральный Комитет поступило ещё заявление, указывающее на то, что при сборе хлеба у крестьян по Тамбовской губ. допускается целый ряд неправильностей. На этот раз речь идёт об Усманском уезде, где, по заявлению красноармейца-коммуниста из села Пушкино, у крестьян отобрали весь хлеб, не считаясь ни с какой нормой, не оставляя даже на семена для посева ярового. Собранный у крестьян хлеб гниёт на близлежащих станциях, и крестьяне волнуются. Эти волнения усиливаются тем, что при сборе хлеба реквизиционные отряды применяют недопустимые репрессии: порют крестьян, запирают их в холодные амбары — кроме того, из собранного у крестьян хлеба начальники отряда заставляют тех же крестьян гнать для себя самогон».

Далее предписывалось расследовать и принять экстренные меры, «дабы по губернии не вспыхнули опять восстания крестьян, с такой силой распространившиеся в прошлом году»[414].

После перевода Антонова-Овсеенко в Москву на должность замнаркома труда для тамбовских продовольственников наступают тяжёлые времена. Губком партии и Исполком Советов открыто выступают против их произвола, пресекают деятельность наиболее зарвавшихся. В мае — июне Гольдин посылает Цюрупе и в ЦК одну за другой телеграммы о «нетерпимом», «невыносимом», «враждебном» отношении к продполитике и к продработникам, которые систематически преследуются, арестовываются и отдаются под суд. К этому времени в ЦК уже убедились, что за этим конфликтом стоит что-то из ряда вон выходящее, и поэтому, когда 4 июня губком отстраняет от должности самого Гольдина, ЦК идёт на уступки и Гольдина с частью Коллегии переводят на новое ударное место — в Сибирь.

Чтобы смягчить последствия деятельности Антонова-Овсеенко и Гольдина, в Тамбов для руководства советскими и партийными организациями направляются А. Г. Шлихтер и В. Н. Мещеряков, которые были известны тем, что отвергали политический экстремизм в отношении крестьянства и принципиально стремились к экономическому соглашению с ним. В частности, Мещеряков всегда был сторонником жёсткого партийного контроля над продовольственными органами.

Но разорение тамбовского крестьянства к лету 1920 года уже зашло слишком далеко, чтобы положение в губернии можно было поправить сменой руководства. В июне на заседании губкома было официально произнесено о надвигающемся хлебном голоде в деревне[415]. По сведениям тамбовской РКИ, на август урожай ржи определялся в 21 пуд с десятины, т. е. более чем на 50 пудов меньше обычного! Эти цифры говорят о крайнем разорении деревни, которое с началом новой продовольственной кампании выливается в беспрецедентное по масштабам крестьянское восстание, известное как «антоновщина».

Уроженец Тамбовской губернии председатель Иваново-Вознесенского губкома А. К. Воронский писал Ленину о своих впечатлениях от недавней поездки на родину:

«Первое, что бросается в глаза, — это факт полного экономического оскудения деревни. Уже внешний вид сёл за редкими исключениями печален. Избы покривились, постарели, одряхлели; имеют такой вид, который свидетельствует о том, что жизнь крестьянина в них течёт кое-как, только бы день прошёл. Не видно хозяйской любовной руки, нет следов забот и стараний. Кругом всё пусто. Несмотря на осень, я почти нигде не видел овинов, скирд с сеном и соломой. И того и другого, благодаря неурожаю, нет. Некоторые постройки, риги, амбары уже сломаны и идут на топку. В нынешнюю зиму топить нечем. Собирают навоз и так кое-что, продолжают ломать постройки.

Хлеба, так называемых излишков, нет. Уже два года в „родных краях“ свирепствуют отряды; прошлый год в сёлах стояли дивизии, полки и др. воинские части. Второй год край постигает неурожай. В результате у крестьян нет хлеба, чтобы прокормить себя до следующего снятия урожая. Уже теперь наиболее бедные начали есть хлеб с лебедой… Овса нет совершенно. Усиленно распродают скот: лошадей, коров, овец, свиней. Колоссальный урожай яблок, но это, конечно, плохая подмога. Развёрстку в 11 млн. пудов, падающую на Тамбовскую губ., в нашей местности выполнить будет крайне трудно. Нужно отметить, что крестьяне уже понимают, что хлеб государству нужно давать, что без этого нельзя, но они возмущены тем; что их стригут „подчистую“. Самые распространённые слухи и толки таковы: крестьян разоряют бывшие помещики и буржуазия. Они пролезли в советы и вот теперь мстят за то, что раньше мужики отобрали у них землю и инвентарь. Крестьяне у нас тёмные, и эта версия весьма в ходу. Отряды пользуются всеобщей ненавистью и, действительно бесчинствуют сильно: забирают вещи, — мануфактуру, что, собственно, брать они не имеют права. Хотя всё-таки отмечают, что теперь отряды „ведут себя как будто потише“…

Мужики боятся голода, настроение самое тяжёлое и подавленное. В прошлую войну (империалистическую. — С. П.) у нас за всё время взяли с села пять коров, а в эту отобрали чуть не всех… Передо мной лежит копия доклада в Совет Обороны, поданного Тамбовским Губисполкомом и Губкомом о восстаниях в Кирсановском, Борисоглебском и Тамбовском уездах. В нём больше напирают на эсэров. Конечно, эсэры остаются эсэрами, но, по-моему, это прежде всего голодный бунт крестьян на почве полного экономического истощения и неурожая.

Я плохой продовольственник, имею ошибочные и неполные сведения о нашей продработе. Может быть, иначе нельзя, но нет ли всё-таки ошибки в том, что на голодных мужиков накладывают вновь 11 милл. Нужно бы проверить это тщательней. Факт тот, что мужики поднялись с дрекольями из-за голода. Это безусловно верно»[416].

Ленин переправил это письмо замнаркомпроду Брюханову с запиской:

«Обратите внимание. Верна ли развёрстка 11 млн. пудов? Не скостить ли?»[417]

Но Наркомпрод был твёрд и настаивал на точном исполнении развёрстки. Продотряды продолжали действовать, разумеется, насколько это представлялось возможным в условиях открытой вооружённой борьбы с крестьянством.

После некоторого умиротворения, которое принесли Шлихтер и Мещеряков в руководство губернии, к концу года там вновь вспыхивает рознь. Крестьянское восстание разрасталось, сторонники жёсткой линии в губкоме терпели поражение.

Но разумеется, когда палят пушки, уже не до мягкости. В феврале 1921 года в Тамбове вновь диктатором появляется Антонов-Овсеенко со своими военными методами работы, чтобы искоренять «ура-демократизм» и развал в партийной организации.

Благодаря «антоновщине» о Тамбовской губернии всегда много писали и говорили. Но вот другой район — Область немцев Поволжья, о которой, напротив, очень мало что известно по периоду революции и гражданской войны. А ведь и там происходили очень любопытные истории. Как писал один командировочный кооператор из Москвы, побывавший в немецкой области, там существовала совершенно особая атмосфера. Кругом война, кровь, голод, тиф, холера — светопреставление, а в немецких городках и селениях — тихая размеренная жизнь, аккуратные палисадники, старики на лавочках в вязаных колпаках и с фарфоровыми трубками, колокольный звон плывёт с кирх, словом «не русский дух, не Русью пахнет», заключал автор. Но и эту обстановку сумела поколебать несокрушимая продовольственная диктатура.

В Области немцев Поволжья в начале 1920 года также произошёл раскол в партийной организации и руководящих органах на два враждующих лагеря, причиной чему стало различное отношение к продовольственной политике. Очевидно, в этой истории немалое значение сыграли и особенности немецкого национального характера, для которого «русская» развёрстка была, наверное, явлением столь же загадочным и непонятным, как и русская душа.

До ноября 1919 года область аккуратно выполняла развёрстку без всякого вооружённого нажима, но в конце года, по мере сдачи излишков, ссыпка хлеба значительно упала. Тогда, чтобы развязать себе руки, продовольственники в соответствии с указаниями Центра решили упразднить существовавшие контрольно-учётные комиссии, которые, помимо прочего, следили за тем, чтобы у крестьян не реквизировали минимум продуктов для потребностей хозяйства и посева. Контроль за деятельностью продовольственников был снят, что немедленно привело к произволу. По распоряжению губпродкомиссара Каля и уполномоченного Наркомпрода Долженко началась конфискация семян и крестьянской потребительской нормы.

Посыпалась масса жалоб. Продовольственный вопрос не сходил с повестки Исполкома Советов. В конце концов Исполком принял решение: чьи бы то ни было приказы и распоряжения о ссыпке семян и продовольственной норме крестьян ни в коем случае не исполнять; подтвердить районным уполномоченным, что они не имеют права изменять определённую областным земельным комитетом посевную норму; предупредить облпродколлегию, что реквизиция скота должна проводиться на точном соблюдении инструкций Центра, виновные в нарушении будут привлечены к законной ответственности; в целях выяснения количества урожая прошлого года и из-за неправильных действий продовольственных организаций избрать контрольно-ревизионную комиссию, которой поручить приступить к работе немедленно и т. д.[418]

Вскоре Долженко и Каль получили сообщения, что по их следам разъезжает упомянутая комиссия и устанавливает, не было ли случаев конфискации нормы и семян и убоя свиней весом менее 4 пудов. Продработники заявляли, что в таких условиях они снимают с себя ответственность за продкампанию. Долженко телеграфировал Цюрупе о необходимости арестовать некоторых членов Исполкома. Однако, не дожидаясь решения Москвы, 20 февраля тайно собралось так называемое совещание «активных» работников-коммунистов, после которого были арестованы председатель облисполкома Рейхерт и три члена обкома — Эмих, Штромбергер и Кениг. Ещё трое коммунистов подверглись заключению за попытки сообщить об арестах в столицу. Фактически получилось, что одна часть областного комитета партии, воспользовавшись аппаратом ЧК, арестовала другую[419]. Чисто немецкий путч.

Как выразился потом представитель ЦК РКП(б) и ВЦИК Клингер, «таких случаев в советской практике ещё не было». Этот скандал стал главным предметом обсуждения 4-й партийной конференции 12 марта 1920 года. Конференция сразу же раскололась на два лагеря. Представители уездов потребовали немедленного освобождения арестованных и разбирательства дела в партийном порядке. Это требование было совершенно проигнорировано «заговорщиками», которые также отказались привести арестованных членов обкома на конференцию, чтобы они смогли объяснить свою позицию.

В первую очередь арестованных обвиняли в мелкобуржуазном уклоне. Долженко говорил, что «как только областной исполком обсуждал на своих заседаниях продовольственные вопросы, он всегда подходил к решению этих вопросов с точки зрения местных мелкобуржуазных интересов… На продовольственной работе как на оселке испытывается всякое политическое кредо». Этот оселок показывает, как считал Долженко, что в области в партию вошли мелкобуржуазные элементы, взявшие под защиту кулаков[420].

Питерский рабочий Адамсон резюмировал: вымести из партии интеллигенцию и тому подобных бумажных марксистов.

Досталось от активных работников-коммунистов и представителю ЦК Клингеру, который был осторожен в оценке случившегося и заявил, что ЦК, зная арестованных как хороших работников, «смущён» и требуется детальное изучение всех обстоятельств дела.

Арестованному предисполкома Рейхерту ставили в вину то, что он в беседах открыто признавался в своём несогласии с продовольственной политикой Центра. Упоминалось также некое письмо Рейхерта, которое предполагало какую-то «особую» политику. Текст этого письма нам неизвестен, остаётся лишь догадываться, какую именно политику он предлагал вместо продовольственной диктатуры.

Резолюция конференции, принятая единогласно, после того как в знак протеста её покинули все инакомыслящие, была сурова: провести чистку, пополнить ряды чисто пролетарскими элементами, усилить продработу и т. п. Впоследствии только благодаря Клингеру, вставшему на сторону арестованных, Оргбюро ЦК распорядилось их освободить, но без разрешения работать в Области немцев на ответственных должностях.

Можно было бы спорить о «чистоте» и «мелкобуржуазности», но вот два различных документа, которые позволяют выбрать определённую позицию по отношению к этой истории.

В октябре 1920 года очередная 5-я конференция была поглощена другими заботами. Она постановила признать работу областного комитета партии неудовлетворительной. Если в партийную неделю 1919 года, когда, по известному выражению Ленина, партбилет был путёвкой на деникинскую виселицу, в области вступило в партию около 1000 человек, увеличив парторганизацию в 6 раз (!), то после 4-й конференции, указывалось в резолюции 5-й конференции, парторганизация численно и качественно ослабла, ячейки бессильны и никакого влияния ни на крестьянство, ни на остальное население не имеют. Авторитет партии даже в близких ей слоях: бедноте, кустарях, рабочих — утрачен; в организации проявляются авторитарные тенденции, налицо отсутствие коллективизма и самодеятельности[421]. Конференция выдвинула центральный лозунг «Назад в партию!»

Это что касается политических результатов. Каковы же были экономические итоги? Обратимся к переписке фактического наркома земледелия Н. Осинского с Лениным в 1922 году. Осинский напоминает:

«Мы разгромили Коммуну Немцев Поволжья и после продкампании 1920 г. довезли её посевную площадь до 10% довоенной. Та же Немкоммуна, где после голода нынешней весной случилось такое чудо: посевная площадь увеличилась в 2–21/2 раза (исключительно на государственных семенах); увеличилась „колоссально“ по отношению к прошлому году, дойдя до… 25% довоенной. Я не знаю, нужно ли повторять такие эксперименты? Как будто — нет»[422].

Примеры активного противодействия продовольственной политике Центра и продовольственной практике губпродкомов содержат материалы почти каждой производящей губернии, испытавшей в полной мере продовольственную кампанию 1919/20 года. Во второй половине 1920 года, с началом новой продкампании, конфликты на почве продовольственной политики расширяют свою географию, перебрасываясь на те области и губернии, в которых только в течение 1920 года утвердилась Советская власть, — Сибирь, Дон, Северный Кавказ, Украина.

В то время как в губерниях хлебородных регионов местная власть пыталась в ожесточённой борьбе с продовольственниками раскачивать развёрстку в сторону налога, в губерниях потребляющей полосы эта эволюция продполитики происходила более мирно и размеренно, поскольку там нажим продовольственного ведомства был менее сильным и поэтому местная власть пользовалась некоторой свободой действий в определении внутригубернской продовольственной политики.

Противоположные примеры даёт Новгородская губерния. В отношении хлебов это была потребляющая губерния, но не хлебом единым жила республика. Требовалось много фуража для лошадей, без которых в то время никакая хозяйственная и военная деятельность была невозможной. По части фуража Новгородская губерния являлась производящей из производящих. В 1919/20 году Наркомпрод удостоил её самой большой из всех подвластных ему губерний развёрстки на сено. Следовательно, и контроль за ходом её выполнения устанавливался жесточайший. Как указывал губпродкомиссар Жилевич на расширенном пленуме Новгородского губкома в августе 1920 года:

«В отношении сена мы губерния производящая, и нас во что бы то ни стало заставят выполнить наряд»[423].

Новгороду отчасти повезло, потому что с ноября 1919 по июль 1920 года до перевода его в Тамбов во главе губкома партии и исполкома Советов находился незаурядный человек, известный сторонник платформы «демократического централизма» В. Н. Мещеряков (как правило, все видные «децисты» были весьма талантливыми и энергичными администраторами, или, лучше сказать наоборот, у способных губернских работников проявлялось большое сочувствие к «децизму»). Мещеряков сознательно ставил себя в оппозицию продовольственному «главкизму» и везде отстаивал необходимую долю самостоятельности местных партийных и советских органов во взаимоотношениях с Компродом и крестьянством. Он сочувственно относился к крестьянским интересам и всячески пытался ослабить испытываемую ими тяжесть продовольственного произвола. И это ему иногда удавалось. Губернский продовольственный комитет находился полностью под его влиянием. Новгородские заградотряды работали в условиях жёсткого контроля. Злоупотребления беспощадно карались. По инициативе Мещерякова пленум губкома в январе 1920 года принял решение посылать реквизиционные отряды в деревню лишь в крайних случаях и каждый раз только с согласия уездных комитетов партии, которые обязывались посылать с отрядами своего надёжного человека «во избежание могущих быть недоразумении с крестьянами» [424].

В марте Мещеряков вступает в борьбу с членом коллегии Компрода А. П. Смирновым по заготовкам сена. Смирнов выражал неудовольствие темпами заготовок и требовал отмены постановления о неприменении продотрядов. Мещеряков ответил длинным письмом, содержание которого выходит за рамки губернских проблем и заслуживает внимания:

«…Вас совершенно неверно информировали, будто мы запрещаем работать с отрядами. Раньше губпродком пускал отряды по всякому поводу и без всякой осмотрительности. Эти отряды совершенно не соответствовали своему назначению; они восстановили против Советской власти все те деревни, где побывали. Грубость, незаконные требования продовольствия для себя, конфискация — в случае отказа — скота и демонстративный его убой и съедание на месте — подрывали в крестьянах всякую веру, что реквизируемое продовольствие идёт и пойдёт для рабочих и армии. Были нередки случаи прямо хищений (гармония, кольца, платки и т. д.).

Губерния голодает. Громадное количество крестьян ест мох и др. дрянь; с осени запасали возами кору, травы, мох и пр. и деревня голодает третий год. Настроение совершенно определённое, какое только может быть у изголодавшейся деревни… Только с осени комитеты и организации партии начали усваивать линию VIII съезда о середняке. До лета отношение к мужику было свирепо-комбедовское; от этого весной прошлого года были сильные восстания, которые жестоко подавлялись…

Одним словом: наследство таково, что нужна осторожная линия к мужику голодающей губернии. Буржуазии сельской здесь и раньше почти не было, чека совсем уничтожила её. Середняк голодает. А работа залихватских ВОХР — определённо вела крестьян на голодный бунт. Я знаю, что эти соображения чужды Наркомпроду, неприемлемы для психологии его работников и я рискую быть непонятым, но по обязанностям службы должен восстановить истинное положение, которое вам в кабинетах неизвестно.

Был единственный выход: доставить работу отрядов под контроль партии. И напрасно т. Цюрупа, с чужих слов, не дав себе труда спросить нас, в чём дело, спешит телеграфировать: „незаконно — отменяю“. Партия имеет право контроля над отрядами. Обязана даже контролировать их работу — об этом твердил не раз сам т. Цюрупа, и ничего незаконного тут нет…

Потрудитесь посмотреть Вашу телеграмму: „ставлю на вид“, „требую“, „все разговоры кончены“, „если не будет сделано — отдаю под суд лично, персонально Губпродком, Губисполком“ — целый „букет“ словесности Наркомпродовского лексикона.

Местные работники давно пришли к печальному выводу: кроме такого пустословия — помощи от Наркомпрода не жди. Мы достаточно привыкли, что Наркомпрод третирует местных работников, не желает считаться с ними, и мы давно знаем, что, в частности, тов. Смирнов крайне грубый человек… Но у нас у всех в памяти картины того позорного состояния, в котором нашла Наркомпрод ревизия ВЦИК, и, когда некоторые ответственные руководители Наркомпрода начинают чересчур бесцеремонно обращаться с истиной — мы вынуждены почтительнейше напомнить: партийный съезд и сессия ВЦИК очень недалеко. И мы считаем товарищеской обязанностью предупредить закомиссаривающихся советских генералов: осторожнее, товарищи. У нас есть что порассказать о нашей работе и о развале Наркомпрода на том суде, которым Вы так часто грозите, хватит ли аргументов у Вас ответить на партийном и советском съездах?»[425]

Новгородское руководство, отказываясь от вооружённого давления на крестьян, пошло по пути премирования сдатчиков сена солью, предлагалось также повысить твёрдые цены. Но эти поиски экономического соглашения с крестьянством вызвали резко отрицательную реакцию в Наркомпроде. Но поскольку Новгородский губком не сдавался, Компрод нашёл выход в том, что отдал сенозаготовки на откуп продаппарату 7-й армии. В связи с этим военным маневром Мещеряков ещё раз телеграфирует, на этот раз в ЦК партии, с предупреждением о нежелательности такой постановки дела, ибо военные

«не понимают и не признают никакой другой работы, кроме как отрядами — кулаком. Им наплевать на политическое настроение крестьянства»[426].

Подобные увещевания, разумеется, не имели серьёзных последствий в Наркомпроде точно так же, как и масса аналогичных заявлений со стороны руководства хлебородных губерний. Раз губерния была производящей, значит, дышала под прочным «колпаком» центрального продовольственного ведомства.

Совершенно иную картину мы обнаруживаем в Новгородской губернии по части хлебозаготовок. Здесь местные органы имели гораздо большую самостоятельность и вполне проявляли своё миротворческое отношение к крестьянству. В губерниях типа Новгородской развёрстка активно развивалась в сторону налога. На майском пленуме губкома, обсуждавшем вопросы продовольственной политики, Мещеряков уже замечал, что линия развёрстки противоречит принципам классовой борьбы, но провести её необходимо. Пленум принял постановление о том, что каждая волость получит наряд сразу на весь год и что этот наряд впоследствии изменён не будет.

В начале кампании 1920/21 года на объединённом заседании губкома, губисполкома, председателей уисполкомов и уездных продкомиссаров губернский продкомиссар Жилевич признавал, что при физиологической норме в 18 пудов хлеба посадить крестьянина на норму в 12 пудов не удастся, поэтому подворный учёт заменён коллективной развёрсткой. По этому поводу выступавший председатель Крестецкого уисполкома сообщил:

«Что касается коллективного учёта и развёрстки, то у нас в уезде крестьяне этому очень рады, и я уверен, что мы выкачаем по развёрстке сколько следует без всяких осложнений»[427].

Предисполкома из Малой Вишеры говорил, что развёрстка нуждается в совершенствовании в том смысле, чтобы весной проводился учёт посевной площади, на основании которого она бы и строилась.

На деле, если верить Жилевичу, так оно в дальнейшем и происходило. Продком не делал контрольных обмолотов, не пытался определить методом шпионажа точное количество урожая, а развёрстывал наряд, исходя из посевной площади. Здесь развёрстку и налог отделяла совсем тонкая «перегородка». Умеренное обложение (1/6 часть всего урожая), твёрдый наряд на год с учётом посевной площади — в сущности не хватало только официальной декларации о свободе распоряжения продуктами, оставшимися после выполнения развёрстки. Но путь к столь кардинальному изменению всей экономической политики вёл только через Москву, где летом 1920 года вновь обострилась борьба между сторонниками и противниками продовольственной диктатуры.

Вверх

Летние совещания в Москве

В период мирной передышки 1920 года адептам продовольственной диктатуры удалось отвести от неё угрозу, но весной и летом ещё предстоял этап выработки конкретных мероприятий по проведению новой продовольственной кампании, который также стал вехой борьбы за новую экономическую политику.

Очень симптоматичным, отразившим сложное отношение к продполитике в провинциальных партийных организациях, явилось Второе Всероссийское совещание по работе в деревне, состоявшееся 10–15 июня 1920 года в Москве. Оно было созвано существовавшим тогда отделом ЦК РКП(б) по работе в деревне из представителей своего аппарата на местах. Основной задачей этого специально созданного в соответствии с принятым VIII съездом партии курсом на союз со средним крестьянством партийного «главка» было усиление влияния коммунистической партии в деревне.

На совещании всесторонне обсуждались проблемы советской политики в деревне, в том числе и продовольственной. Делегаты слушали доклад ведущего теоретика Наркомпрода А. И. Свидерского. Его речь на совещании и особенно заключительное слово представляют собой неординарное явление, подобное выступлению Цюрупы на февральской сессии ВЦИК; в них заметны совершенно нетрадиционные для официальной идеологии Комиссариата по продовольствию мотивы.

Свидерский признал, что крестьянство не понимает необходимости нести жертвы и стремится к свободной торговле хлебом, но поскольку оно убедилось, что борьба против Советской власти неминуемо ведёт к восстановлению помещика и произвола, то это толкает его на путь соглашения с ней. Отсюда крестьяне пришли к пониманию необходимости государственной повинности.

«В этом отношении мы в деревне одержали величайшую победу. Её можно сравнить с теми победами, которые одерживает Красная армия на внешних фронтах. Получить от крестьянина на бумажки, ничего не стоящие, на которые ничего нельзя купить, не давши крестьянину, в особенности в течение последнего года, почти ни одного аршина ситца, никакого товара, взять почти даром все 200 млн. пудов хлеба — это значит найти путь к крестьянскому сознанию, преодолеть мелкобуржуазные предрассудки крестьянских масс, преодолеть сопротивление, которое толкало крестьянские массы на открытый сговор с врагами советской власти»[428].

Эта эйфория, вызванная результатами второй продовольственной кампании, очень характерное явление для государственного мышления середины 1920 года. Не в последнюю очередь эти восемь нулей с двойкой повлияли на судьбу продовольственной диктатуры и продлили ей жизнь, не позволив объективно оценить степень экономической необходимости изменения политики и политической опасности её продолжения. Свидерский явно заблуждался, торжествуя победу над мелкобуржуазными предрассудками крестьянских масс.

Делегаты совещания дали ему это понять. В их выступлениях преобладал тот критический настрой в отношении продовольственной политики, который к этому времени приобрёл устойчивый характер в местных партийных организациях.

Макаров из Вятской губернии заметил Свидерскому, что, прежде чем требовать от коммунистов агитационной работы, надо указать своим органам, чтобы они неправильную, гнилую политику на местах не вели. В Вятской губернии обсеменение полей уменьшается с каждым годом. Продотряды ведут себя безобразно, не считаясь с местными работниками. Они окружают деревню, дают несколько залпов — и начинают. Выметали всю муку и печёный хлеб до последнего фунта. Такие действия подрывают в корне всякую советскую и партийную работу, поэтому в некоторых уездах коммунисты не показываются в деревне, говорил Макаров.

«Например, в Юрьянском уезде, когда приезжает агитатор и собирает общее собрание, собравшиеся граждане решают вопрос, убить его или выслушать»[429].

Выступившие далее делегаты полностью поддержали Макарова. Говорили, что он нарисовал только маленькую картинку всего того, что творится не только в Вятской, но и других губерниях. Игонин (из Заволжья) предупредил, что продовольственные органы увлеклись тем, что им успешно удалось провести развёрстку. Наркомпрод преждевременно торжествует. «Торжество это страшно отражается на наших спинах, на всей революции… Продолжать такую работу преступно»[430], — заключил он.

Делегат из Витебской губернии Никитин поставил точку в обсуждении: директивный способ развёрстки не годится. Нужен не сиюминутный нажим. Если такая политика будет продолжаться, то развёрстка придёт к нулю. Никитин выдвинул требование крестьян, которые говорят, что «такая политика нам не годится, мы гноим хлеб, душим картофель, а вы нам укажите: ты должен выдать 10 пудов того-то и того-то…»[431] В открытом обсуждении партработники постеснялись высказать своё мнение откровенно и до конца. Никитин также предпочёл изложить суть своих предложений словами малограмотных крестьян, избегая точных формулировок. Но Свидерский был буквально завален записками (около семидесяти), в которых многие, по признанию самого Свидерского, настаивали на том, что в основе продработы должна лежать определённая система, когда крестьянину было бы заранее известно, что и в каком количестве и когда будет взято[432].

Понятно, что это требование есть одна из нескольких конкретных форм постановки вопроса, не самая совершенная, о переходе к новой экономической политике, т. е. о чётком разделении продуктов сельского производства на предназначенные для выполнения государственной повинности и для свободного распоряжения самими крестьянами.

Насколько этот вопрос волновал делегатов совещания, можно судить по тому, что Свидерский всю заключительную речь посвящает ему, причём в порыве позволяет себе высказать некоторые соображения, не входящие в арсенал официального обоснования политики развёрстки. Он отстаивает её правильность, подчёркивая и выделяя именно налоговую сторону развёрстки:

«Как ни тяжела продовольственная политика Советской России, как ни обременительна, она всё-таки даёт возможность крестьянству извлечь известную выгоду путём свободной торговли. Развёрстка поэтому и приемлема для крестьян, что при этом на них возлагается определённое бремя. Крестьянин уплачивает определённую сумму и считает себя свободным, а остальное употребляет для продажи по свободным ценам»[433].

Далее Свидерский совершенно необоснованно утверждал, что этот стимул, который даёт нелегальная торговля, является достаточным для крестьянского хозяйства и что по Советской России посевная площадь увеличивается. Здесь становится даже непонятно, на чём основаны такие заявления. Ведь уже с весны 1919 года из всех хлебных губерний в Наркомпрод регулярно поступали сведения противоположного характера. Через полгода, в декабре 1920 года на VIII Всероссийском съезде Советов, будет официально признано сокращение общей посевной площади в Республике в 1919 году по сравнению с 1917 годом на 16,6%.

В ряде потребляющих губерний посевная площадь хлебов действительно увеличилась. Но почему? Здесь также не было никакого секрета и никакой радости. Крестьяне таких губерний, как Новгородская, Псковская, Смоленская, Череповецкая, Северо-Двинская и другие, стали засевать больше ржи за счёт резкого сокращения посевов технических культур, прежде всего льна. Поскольку ввоз товарного хлеба с юга совершенно прекратился, они увеличивали свои запашки до уровня собственных нужд, до потребностей натурального хозяйства. Свидерскому это не могло не быть известным, и тут, думается, Ленин был совершенно прав, когда как-то заметил:

«Свидерский — милый парень, но иногда завирается»[434].

Впрочем, цель Свидерского понятна — успокоить партийных работников и вызвать симпатии к Компроду. Поэтому он неоднократно повторяет им, что развёрстка стремится облечься в такие формы, когда крестьянин будет знать, сколько точно ему нужно сдать. Это верно, объективно развёрстка имела такую тенденцию, но на деле компродовцы, наоборот, всячески пытались раздуть её до размеров хлебной монополии.

Второе Всероссийское совещание по работе в деревне, видимо, было зачаровано заключительной речью Свидерского, и агрессивное настроение улеглось. Совещание приняло резолюцию, в которой политика Наркомпрода с некоторыми оговорками признавалась правильной и единственно возможной в настоящее время.

Совещание партийных работников всё же было компанией дилетантов, которых Наркомпрод мог позволить себе водить за нос. Но буквально через две недели, 29 июня — 3 июля, состоялось 2-е Всероссийское продовольственное совещание, куда собрались профессионалы-продовольственники, и поэтому разговор предстоял серьёзный.

Наркомпрод, как учреждение авторитарное, не очень интересовалось мнениями и советами своих местных работников. По свидетельству Н. Осинского:

«НКПрод в грандиозной работе продкампании нуждался в содействии только общеадминистративного аппарата (отсюда соответствующий состав продсовещаний)»[435].

Поэтому на 2-е Всероссийское продовольственное совещание были приглашены не только губернские продкомиссары и члены их коллегий, военно-продовольственные работники, но и ответственные советские руководители. Коммунисты составляли подавляющее большинство совещания — 179, объявили себя сочувствующими — 8, социал-демократами — 4 и беспартийными — 56 делегатов[436].

Но их пригласили отнюдь не совещаться, а сделать определённую накачку на предстоящую кампанию, окончательно утвердив в сознании провинциальных работников мысль о непоколебимости продовольственной диктатуры. Свидерский, один из организаторов совещания, так определял его задачи: без ненужных дискуссий решать вопросы. Собственно говоря, они уже практически разрешены в резолюциях весенних съездов РКП(б) и профсоюзов, а также последними декретами. Совещанию остаётся наметить конкретные меры по проведению их в жизнь.

Помимо чисто практических руководство Наркомпрода лелеяло ещё одну цель:

«Совещание должно сказать ясно и совершенно определённо, что купля-продажа отошла в область невозвратного прошлого и что развёрстка со всеми вытекающими последствиями должна стать методом заготовки всех продуктов сельского хозяйства и сельскохозяйственных промыслов».

Компрод, как ведущее конструкторское бюро военного коммунизма, объявляло, что теперь вопрос ставится именно таким образом: строить общественную и экономическую жизнь на новых основаниях[437]. Монополия и развёрстка признавались уже не вынужденной необходимостью, но общественным принципом. В нашем понимании в словах Свидерского нет ошибки. Не случайно в заключительной речи на совещании замнаркомпрод Брюханов вновь повторяет этот тезис о «строительстве нашей экономической жизни на новых социалистических, коммунистических началах»[438].

Вопреки стараниям организаторов обнести забором круг предназначенных к обсуждению проблем, все загородки были сломаны, задуманный сценарий нарушен, и совещание вылилось в открытую борьбу по поводу принципов продовольственной политики.

Центральный доклад делал член Коллегии Наркомпрода М. И. Фрумкин — «Развёрстка как основной метод государственной заготовки». Он с удовлетворением отметил, что

«развёрстка как метод заготовки теперь не оспаривается в Центре. Полгода, даже три месяца тому назад нам приходилось здесь, в Москве, по этому поводу бороться, выслушивать возражения со стороны других хозяйственных комиссариатов — ВСНХ, Наркомзема, то теперь эти возражения значительно слабее, ВСНХ этот метод заготовительной работы безусловно признан»[439].

В этом заключалась истина. Злейший противник Наркомпрода сдал свои позиции. Далее мы ещё вернёмся к вопросу о взаимоотношениях ВСНХ и Наркомпрода в этот период.

Но это ещё не всё. Фрумкин обеспокоен тем, что метод развёрстки ещё не приобрёл популярности на местах: некоторые продовольственники в Сибири, на Украине и Северном Кавказе считали или считают, что они находятся в особых условиях и поэтому развёрстка к ним не применима. А некоторые губпродкомы полагают, что они настолько укрепились в развёрстке, что необходимо перейти к новому методу.

На сторонников этого некоего «нового метода» Фрумкин и обрушивает следующую часть своего доклада:

«Сегодня со мной беседовал один из наших товарищей и ставил вопрос о переходе к другой системе — системе налоговой, фиксируя сдачу определённого количества того или другого продукта. Мы требуем с десятины такого-то количества хлеба, масла, яиц в качестве налога, остальное, что остаётся у крестьянина сверх налога, у него остаётся свободным, и с этим он может делать решительно всё, что хочет».

Правленая стенограмма в «Бюллетене» упускает некоторые сочные выражения, которые мы восстанавливаем по оригиналу.

Почему же Фрумкину кажутся неприемлемыми предложения «товарища»? «Налоговая система… критики не выдерживает, так как при этой системе необходимо отказаться от хлебной монополии, что совершенно невозможно»[440]. Разумеется, самая убийственная критика для налога — это то, что придётся отказаться от строительства жизни на «новых началах».

Развёрстка должна охватить всё! На совещании нужно окончательно зафиксировать, что она является «не только основным, но единственным методом заготовок».

«Все продукты, за вычетом покрытия потребности внутри хозяйства, находятся в распоряжении государства и сдаются в порядке государственной повинности»[441].

Несомненно, что к началу третьей продовольственной кампании Наркомпрод вознамерился без обиняков вернуть своей политике первоначальное монопольное достоинство.

В докладе Фрумкина был затронут ещё целый ряд интересных аспектов, но мы ограничимся вниманием к полемике по вопросу о продналоге. При обсуждении доклада стало ясно, что на совещании имеется активная оппозиция руководству Компрода, лидером которой явно определился кубано-черноморский областной продкомиссар Л. Г. Пригожий. Его выступление стало фактически содокладом. Пригожий подчёркивает объективный процесс приближения развёрстки к налогу:

«Периферия во всех вопросах всегда опережает центр, и то, что центр преподносит нам как последний крик продовольственной моды, это, с точки зрения… практических работников на местах, является не только решённым, но уже и изжитым».

Жизнь требует, чтобы в понятие развёрстки внесли ясность.

«Я считаю, что мы должны поставить все точки над i и сказать определённо: развёрстка по существу является не чем иным, как определённым налогом… Мы проводим налог, который называется развёрсткой… У нас нет системы обложения, это то, чего нам не достаёт, для того, чтобы развёрстку, по существу являющуюся налогом, сделать таковым»[442].

Нужно, говорил Пригожий, установить твёрдую единицу обложения и процент обложения.

«Это нужно проделать, и наше совещание не оправдает себя, если этого не сделает».

Нужно определить, что объект обложения есть земля, которая принадлежит народу, а не тому крестьянину, который на ней сидит. Установить коэффициент обложения с земли по поясам и категориям земли по урожайности. Определённый минимум земли обложению не подлежит, это освободит бедноту от налога и сделает её нашей сторонницей, сказал Пригожий.

Налог избавит от абсурдных явлений, присущих развёрстке,

«значение этой меры, кроме чисто организационной, будет ещё психологическое, особенно для важнейших хлебородных губерний, которые говорят: не заглядывай в мой карман, а скажи, сколько тебе нужно, и я тебе дам»

(далее в оригинале следует: «без всякого принуждения»)[443].

Таким образом, профессиональными продовольственниками была не просто высказана абстрактная идея, как на партийном совещании по работе в деревне, а выдвинут продуманный детальный план перехода к новой экономической политике. К сожалению, нет возможности точно установить соотношение мнений на продовольственном совещании, но из его дальнейшей работы очевидно, что идея налога обрела среди делегатов немалую поддержку. Голоса выступивших на пленарном заседании разделились примерно поровну.

В защиту налога выступил прикамский губпродкомиссар А. С. Изюмов. Он акцентировал внимание на том, что развёрстка стремится только извлечь готовый продукт и не берёт в расчёт производство. Если хотеть улучшить сельское хозяйство и наладить политические отношения с крестьянством, то надо давать развёрстку заранее, прежде посева, и излишки по выполнении развёрстки должны остаться в распоряжении крестьянина.

Самарский продовольственник Лёгких также поддержал Пригожина: монополии практически не существует. Есть только метод выкачивания хлеба. Необходимо применять методы, дающие наибольший результат. «Думаю, что тот метод, который предлагает товарищ Пригожий, даёт нам большие результаты», — сказал Лёгких.

Возражения противников налоговой системы содержали в основном один и тот же аргумент: налог подрывает монополию и открывает дорогу свободной торговле излишками. Жупел свободной торговли ещё сковывал сознание большинства совещания, впрочем, едва ли в большей степени, чем делегатов будущего X съезда РКП(б). Даже сторонники налога, в том числе и Пригожий, старались уйти от откровенного ответа. Пригожий полагал употребление излишков на улучшение хозяйства. Изюмов был ещё более противоречив, он признавал необходимость оставления излишков в распоряжении крестьян и в то же время говорил о сохранении монополии путём борьбы со свободным провозом.

Только Лёгких обнаружил большую независимость в суждениях: «Некоторые боятся свободной торговли… Мне кажется, мы думаем жить не только сегодня и завтра». Излишки хлеба могут пойти государству в обмен на продукты, которые может дать Западная Европа.

Государственные интересы в развитии хозяйства и политическом равновесии боролись на совещании с государственным же стремлением к монополии над всеми продуктами крестьянского труда, «стремлениями передать в распоряжение государства всё то, что мы имеем», — так высказался Фрумкин в заключительной речи.

Борьба эта происходила в несколько приёмов. Совещание отвергло предложение Фрумкина безотлагательно проголосовать принцип развёрстка — налог, чтобы не было лишних прений по выработке резолюции[444]. Дискуссия переместилась в заготовительную секцию. Там же работа над резолюцией предварительно велась в специальной подсекции разверсток, где на голосовании стояли два проекта — Пригожина и Наркомпрода. Наркомпрод, разумеется, исходил из развития принципа монополии и развёрстки на все излишки основных продуктов, каковая должна производиться «не на основании подушного или подесятинного обложения, а на основании учёта экономической мощности хозяйств». Проект резолюции Пригожина мы даём полностью как документальный памятник борьбы за НЭП:

«1. В основу обложения должен быть положен определённый объект обложения, коэффициенты обложения и должны быть установлены определённые гарантии выполнения этого обложения.

2. Объектом обложения должна быть определённая единица обложения посевной площади.

3. Коэффициент обложения должен быть установлен применительно к местным условиям, что осуществляется установлением особого коэффициента для каждой местности путём разделения республики на особые пояса.

4. Внутри губерний может быть установлен различный коэффициент в зависимости от производительности земли отдельного района.

5. Для обеспечения интересов бедноты и в целях перенесения всей тяжести обложения на более крепкие хозяйства должен быть установлен определённый минимум посевной площади, которая обложению не подлежит.

6. Гарантией выполнения обложения является всё имущество лица, не сдавшего причитающегося по обложению продукта»[445].

При голосовании резолюций мнения разделились поровну, 7 — за резолюцию Пригожина, 7 — за резолюцию Наркомпрода. Голосом председателя подсекции Е. И. Бунина, управляющего отделом Заготхлеба, принимается последняя[446].

Далее полемика переместилась в заготовительную секцию, где при окончательном редактировании резолюции астраханский делегат М. Г. Непряхин вновь предлагает внести пункт о том, что по выполнении развёрстки крестьянин имеет право использовать излишки в целях «личного благополучия»[447]. На это сразу реагирует Фрумкин и делает козырной ход, предлагает голосовать принцип о допустимости свободной торговли излишками сверх развёрстки. Устрашение свободной торговлей возымело действие на продовольственников, которые хорошо помнили своё бессилие перед ней в 1918 году, и поправка отвергается. Но тут же возникает Изюмов со своей резолюцией, где наряду с запрещением вольной торговли крестьянам дозволялось иметь излишки продуктов после выполнения повинности. Фрумкин вновь взвивается с места, и под его нажимом резолюция Изюмова отклоняется.

В результате упорной борьбы совещание принимает окончательное постановление, в котором воплощаются все чаяния Наркомпрода по приданию развёрстке характера монополии. Признавалось, что

«заготовительная работа должна быть построена на обязательности сдачи излишков всех сельскохозяйственных продуктов в распоряжение государства, в порядке государственной повинности. Заготовки важнейших продуктов на основе купли-продажи или так называемого самотёка должны быть исключены»[448].

Особый интерес в резолюции вызывает ещё один пункт, который был призван скорректировать техническое несовершенство развёрстки:

«В случае обнаружения излишков сверх проведённой и выполненной развёрстки по основным продовольственным продуктам, ни в коем случае не допуская свободной продажи, не следует в то же время давать дополнительных разверсток для вывоза, а извлекать продукты для перераспределения среди деревенской бедноты».

По этому поводу также на заготовительной секции Фрумкин цинично поучал о методах добора излишков хлеба:

«Если нужда есть в хлебе, то можно подойти к ним (крестьянам. — С. П.) иным путём. Вы собираете уездный съезд и говорите: у нас польский фронт (слава богу, он у нас есть), есть фронт Врангеля, нужда в хлебе, необходимо выполнить, если имеются излишки хлеба»[449].

Пока известно очень мало фактов, раскрывающих закулисный механизм проведения 2-го Продовольственного совещания. Неясно, как осуществлялось общее руководство его работой, хотя в отчёте ЦК РКП(б) за время от IX съезда по 15 сентября 1920 года прямо говорилось о том, что совещание проходило под руководством ЦК. Пригожий, уже на 3-м Продсовещании летом 1921 года, с позиций победителя обличал бывший президиум 2-го совещания в том, что тот «замял» вопрос о налоге. Особенно резкие обвинения были адресованы Свидерскому, который, по словам Пригожина, в заговоре с другими руководителями Наркомпрода убил новорождённую идею налога[450].

Если в связи с этими обвинениями вспомнить то, чем ещё две недели назад Свидерский утешал партийных работников, можно сделать вывод, что его слова, мягко говоря, не соответствовали истинным намерениям или свидетельствуют о внутренних сомнениях в самом Наркомпроде, хотя это маловероятно.

Летние совещания партийных и продовольственных работников явились свидетельством того, что по мере усиливающегося разорения сельского хозяйства на периферии происходит поворот сознания от продовольственной диктатуры в сторону экономического соглашения с крестьянством. Совещания продемонстрировали, что к началу нового продовольственного года этот поворот приобрёл вполне законченные формы, на местах была чётко сформулирована и выдвинута идея продовольственного налога. Но Наркомпроду, строящему жизнь на «новых началах», удалось справиться и с этой волной оппозиции. Причины её поражения аналогичны причинам поражения сторонников новой экономической политики в начале 1920 года.

На наш взгляд, экономической необходимости и концепции развития ещё недостаточно, чтобы состоялся поворот общественного развития. Необходимо политическое действие, политическое движение, которое предполагает наличие различных организованных политических сил, в частности, отражающих интересы крестьянства и близких к нему слоёв населения. Это не обязательно должна быть «антоновщина», это по плечу и мирной борьбе в Советах, но для этого Советы должны стать форумом организованных политических сил, тесно связанных с интересами всех слоёв общества. Таковых условий тогда не было. Поэтому страна в течение 1920 года неуклонно сползала к тяжёлому кризису. Победы Наркомпрода над своими противниками в период определения продовольственной политики на 1920/21 год сделали этот кризис неизбежным.

Борьба за НЭП летом 1920 года не получила соответствующего своему значению отражения в исторической литературе. В книге И. А. Юркова «Экономическая политика партии в деревне. 1917–1920» уделено некоторое внимание вопросу о налоге на 2-м Продсовещании, однако полемика на совещании излагается автором прежде всего из тех соображений, что к лету 1920 года время для изменения продовольственной политики ещё не наступило, С этим нельзя согласиться. Нельзя согласиться с тем, что час реформ бьёт только тогда, когда какие-нибудь антоновцы начинают вспарывать животы представителям власти. Никто, наверное, не будет спорить с тем, что отдельному человеку разум дан для того, чтобы не доводить каждое своё несогласие с миром до смертоубийства. Однако для государства почему-то делается исключение.

Основным доказательством эффективности или несостоятельности политики служат её результаты. Результат последнего года военного коммунизма — острейший социально-экономический кризис, крестьянские восстания, Кронштадт, отсутствие семян и голод 1921 года. Намеченная на 1920/21 год развёрстка фактически сорвалась, не была доведена до конца, ибо с начала февраля 1921 года Наркомпрод был вынужден спешно её свёртывать. Это ли не убедительное доказательство тому, что намеченная весной и летом двадцатого года политика отношений с крестьянством не соответствовала объективным потребностям!

Почему имеют значение именно весна и лето, а не осень или зима? Прежде всего потому, что климатические сезоны пока не приобрели способности приспосабливаться к изданию декретов, наоборот, декреты, чтобы иметь успех, должны опираться на естественно-природные условия, в частности иметь в виду начало сельскохозяйственного года.

Задним числом основным аргументом против замены развёрстки налогом в 1920 году выдвигается соображение, что шла война и необходим был хлеб и т. п. (можно подумать, что в голодном 1921 году хлеб был менее необходим). По развёрстке 1920/21 года было собрано приблизительно 285 млн. пудов хлеба. Что мешало весной двадцатого года облечь эту цифру или даже предполагаемую развёрстку в 440 млн. пудов в форму налога? Тот же Пригожий в 1921 году утверждал, что главное в объявленном налоге не то, что вместо 400 млн. накладывается 240 млн. пудов хлеба.

«Я считаю, что вполне спокойно можно было бы оставить налог в 400 с лишком миллионов и он был бы в 10 раз легче выполнен, чем такая же развёрстка»[451].

В его словах есть доля истины. Обратим внимание, что темпы выполнения налога в голодном 1921 году оказались почти в два раза выше, чем при прошлогодней развёрстке.

В августе 1920 года на объединённом заседании губкома, губисполкома, председателей уисполкомов и уездных продкомиссаров новгородский губпродкомиссар Жилевич, например, открыто признавался:

«Вообще о продовольственной работе на местах скажу, что таковая постоянно отстаёт от жизни, этого нужно избежать, иначе мы провалимся. Сейчас продработа идёт толчками. Нам было бы легче провести „налоговую“ систему выкачивания хлеба, этого крестьяне ждут, и это они примут, но это невозможно, потому что тогда бы нам пришлось бы отказаться вовсе от хлебной монополии»[452].

Оказывается, дело не в хлебе, его было бы легче получить путём налога, но мешает призрак капитализма, который ежеминутно возрождает свободная торговля. Путь к налогу стерегло пугало идеологических установок. Но и не только оно. Пример другой, Северо-Двинской губернии показывает, какие ещё сложности на своём пути встречала идея новой экономической политики.

Северо-Двинская губерния как потребляющая облагалась сравнительно небольшой развёрсткой хлеба, назначенной для внутреннего перераспределения, которую она успешно выполняла все годы и пользовалась некоторой раскованностью в определении своей продовольственной политики. Поэтому не случайно, что эпицентром еретичества в Великом Устюге стал сам губпродком. В начале 1920 года губпродколлегию посетила мысль, что на обязанности продорганов лежит не только забота о возможно большем извлечении хлеба, но и забота об улучшении сельского хозяйства и о поощрении сельского производителя в том, чтобы он ежегодно засевал возможно большее количество земли, а не сеял «по декрету», т. е. столько, чтобы уродилась только норма без излишков[453].

Посему в апреле она выработала проект новой продовольственной политики, который опирался на циркуляры Наркомпрода о запрещении подворного учёта излишков и о регламентации норм крестьянского потребления. Предлагалось на каждого «едока» (крестьяне, как правило, делили землю по едокам) накладывать определённую натуральную повинность в пользу государства, объявленную губпродкомом до уборки хлеба, а по возможности и до весеннего посева. При этом, если у крестьянина останутся излишки хлеба, то это составит его неотъемлемую собственность и изъятию не подлежит. Таким образом, крестьянин путём товарообмена мог бы улучшить своё экономическое положение и был бы заинтересован в том, чтобы увеличить площадь посева, «ибо чем больше он засеет, тем больше ему останется на свои и своего хозяйства потребности». Затем, по мнению губпродколлегии, такой способ исключал бы возможность отчуждения у производителя всего хлеба без остатка,

«какое обстоятельство наблюдается при разверстках, а затем продорганам приходится такого производителя вновь снабжать хлебным пайком, иногда перебрасывая хлеб из отдалённых районов и губерний»[454].

Так или иначе мы должны признать, что в начале двадцатого года в дремучих северодвинских лесах вполне оформляется идея новой экономической политики. Она не только получила поддержку большинства на губернском продовольственном съезде, но и приобрела могущественных противников. В оппозицию своей коллегии встал сам губпродкомиссар Мишарин. Он настаивал на сохранении подворного учёта и отчуждении всех излишков хлеба, чтобы в распоряжении крестьян оставалась только «норма». Вопрос о продовольственной политике обсуждался в конце мая в губкоме партии, где поддержку получила точка зрения губпродкомиссара.

Окончательно судьба северодвинского НЭПа решилась на 4-й губернской партийной конференции, состоявшейся в начале июня. На её обсуждение были вынесены оба проекта. От коллегии с докладом выступил член губисполкома Быстрицкий. Он напомнил, что кампания прошлого года сопровождалась вместо расслоения деревни значительными недоразумениями между продорганами, с одной стороны, и крестьянами, местными партийными и советскими организациями — с другой. Кроме этого, произошли массовое сокрытие хлеба населением всевозможными способами и вследствие этого порча и потеря его от сгнаивания в земле, в лесу, в снегу, расхищение, умышленное скармливание скоту и т. п.

«Но самое главное, принцип отчуждения всего… излишка от каждого индивидуального хозяйства по необыкновенно низким ценам, при существующей общей дороговизне и неимение в распоряжении продорганов эквивалентного количества товаров промышленности — уничтожили совершенно заинтересованность сельского хозяина в повышении урожайности»[455].

Новая продовольственная политика, по идее авторов, должна была парализовать эти негативные последствия.

Множество, делегатов в прениях высказалось в поддержку новой политики, но всё же она была отвергнута большинством конференции. За неё проголосовало 47 делегатов, за план Мишарина — 71 делегат. Основных причин тому, думается, было две. Некоторые рассуждали таким образом: «благодаря продовольственной твёрдой политике т. Мишарина — в настоящее время мы с краюшкой хлеба сидим на бочке с порохом, того самого пороха, который накопился благодаря обострённому отношению с крестьянами, но всё же мы с хлебом», мол, не время искать новые пути, а надо идти по проторённому.

Но главную причину консерватизма вскрыл делегат Невзоров. Он заметил, что в защиту Быстрицкого выступают в основном представители хлебного Никольского уезда, а в защиту Мишарина — все остальные уезды.

«Все возражения против нового плана… основаны на боязни за новизну его, и что возражают представители в большинстве непроизводящих уездов губернии ещё и потому, что они якобы лишаются того куска хлеба, который получали до сих пор исключительно из Никольского уезда»[456].

Итак, НЭПовская лодка на Северной Двине разбилась об иждивенческий эгоизм.

Но если там ещё только дискутировали вопрос об изменении продовольственной политики, то в других местах, например в Смоленской губернии, в 1920 году ухитрились под боком у Наркомпрода заменить развёрстку натуральным налогом, перейти к НЭПу, разумеется, насколько это было возможно в пределах одной губернии.

В октябре двадцатого года «Бюллетень Народного комиссариата по продовольствию», изображая довольно унылую картину заготовки хлеба по всей республике, поместил заметку, сообщавшую о резко противоположном характере продовольственной кампании в Смоленской губернии. Сообщалось, что на губернию было развёрстано 2200000 пудов хлеба. Хлебная кампания началась 1 сентября и была закончена к 1 октября! Причём всё время хлеб шёл «самотёком», т. е. без малейшего нажима со стороны продотрядов. В качестве причины такого невиданного успеха указывалась новая система обложения. Размеры развёрстки были объявлены крестьянам заблаговременно, в июне, с указанием, что это — всё и больше с них брать не будут[457].

Впрочем, рамки ведомственного бюллетеня, очевидно, не позволили восторженному корреспонденту открыть всю истину о продполитике в Смоленске. Успеху немало способствовало ещё одно обстоятельство. О нём можно узнать из инструкции одного из смоленских упродкомов к предстоящей кампании:

«В начале июня упродкомом будет приступлено к развёрстке хлебного наряда по волостям и деревням для безусловного выполнения. Сроки, в которые наряд должен быть выполнен, будут указаны упродкомом одновременно с высылкой наряда. Причём система выполнения, которая будет в нынешнюю кампанию применена, совершенно не будет походить на систему прошлого года. Упродкомом сейчас разрабатывается определённая система обложения с каждого пуда высева. Обложение это будет прогрессивно по отношению высеянных пудов на едока. Но выполнение наряда будет начинаться с хозяйств с крупным количеством высева, постепенно переходя на более мелкие хозяйства с меньшим количеством высева на едока… На это нужно обратить внимание населения при проведении учёта площадей посева. С отдельными хозяйствами в нынешнюю кампанию упродком никакого дела не будет иметь, ввиду того, что количество наряда, подлежащего выполнению, будет объявлено заблаговременно населению. Этим будет предоставлена возможность, наговорившись на сходках, правильно и справедливо при помощи нашей таблицы распределить и выполнить своевременно наряд»[458].

Несомненно, что здесь мы встречаемся с прогрессивной пропорциональной системой обложения, объектом которой является пуд засеянного зерна. Несмотря на определённое фискальное несовершенство этой системы перед системой простого обложения посевной площади, она имеет и своё преимущество в том, что учитывает особенности технологии посева.

В смоленском НЭПе много неясного. Например, откуда продовольственники в июне месяце взяли цифру развёрстки на губернию? Наркомпрод, придерживаясь своей системы, выдавал их только в августе после приблизительной прикидки количества урожая. Хотелось бы разобраться также в некоторой путанице, которую создают известные нам источники относительно продовольственного руководства в Смоленске в этот период. В партийных и наркомпродовских документах совершенно определённо указывается, что в 1920 году смоленским губпродкомиссаром был Перно. Но вот бывший меньшевик М. П. Якубович на процессе меньшевиков в 1931 году в своей заключительной речи утверждал, что именно он занимал эту должность,

«был единственным в Советской России губернским комиссаром продовольствия, принадлежавшим официально к меньшевистской партии»,

утверждённым с согласия ЦК РКП(б)[459]. На его же слова опирается и А. И. Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ». На эту же версию работают и протоколы 2-го Продовольственного совещания, в которых Якубович фигурирует в качестве представителя от Смоленска. Но его нет даже в списках губпродкома, поданных в Наркомпрод в августе.

По словам Якубовича, его отношение к проддиктатуре всегда было критическим. Он говорил, что проводил все меры,

«которые требовались тогдашней нашей продовольственной политикой, но я считал неправильной продовольственную развёрстку. На всех всероссийских продовольственных съездах я выступал в числе сторонников перехода к продовольственному налогу… Я не говорю в том смысле, что я в какой-либо степени имел в своей голове мысль о всей системе новой экономической политики. Я, конечно, на это не претендую и не думаю претендовать. Но в своей узкой продовольственной сфере я был сторонником продналога раньше, чем к нему перешли»[460].

Так или иначе, Перно или Якубович, но меньшевизм, безусловно, наложил свой отпечаток на продкампанию 1920/21 года в Смоленской губернии. Свидерский, будучи там в июле — августе, писал Брюханову:

«В губпродкоме, благодаря связи работников с местной жизнью, велико влияние меньшевиков, которые здесь весьма сильны. Перно, местный партийный комитет и исполком всё время „поглядывают“ на меньшевиков, переоценивая их „деловитость“»[461].

Кстати сказать, Свидерский в этом же письме предсказывал плохое выполнение хлебофуражной развёрстки в Смоленской губернии, очевидно, не будучи посвящён смоленскими продовольственниками в суть дела.

Успех продкампании в Смоленской губернии и других местах, например Пермской губернии, где развёрстка максимально приблизилась к налогу, уже не умозрительно, а реально доказывает, что продовольственная кампания 1920/21 года с самого начала вполне могла стать на рельсы НЭПа, обеспечить государству гарантированный минимум хлеба, предотвратить сельское хозяйство от развала и голода 1921 года и предупредить волну крестьянских восстаний. Информационная сводка ВЧК, которую в сентябре 1920 года получили все крупные государственные деятели, в том числе и Ленин, сообщала по Смоленской губернии:

«Отношение крестьянства к Соввласти заметно улучшилось, причиною чего является изменение продовольственной политики Соввласти»[462].

Вверх

Победители и побеждённые

На 2-м Продовольственном совещании Фрумкин бросил фразу о том, что недавно метод развёрстки признан ВСНХ. В этом заключалась истина, но не вся. В течение второй половины двадцатого года отношения между Наркомпродом и ВСНХ продолжали оставаться столь же напряжёнными, как и ранее. Известно, что Компрод не с самого своего создания встал на непреклонно отрицательную позицию по отношению к товарообмену с крестьянством. В 1918–1919 годах продовольственники ещё пытались по-своему сбалансировать генеральную линию принудительного отчуждения с материальной заинтересованностью для крестьян в сдаче продуктов. Были широкомасштабные попытки наладить товарообмен, применить премирование, в том числе и индивидуальное. Вспомним майский циркуляр 1919 года всем губпродкомам за подписью Цюрупы и Фрумкина, который предписывал немедленно приступить к индивидуальному-премированию сдатчиков хлеба солью. Но с осени 1919 года в основу политики Наркомпрода было поставлено исключительно принуждение. Деревня лишалась последних возможностей влиять на развитие промышленности и вообще государственной политики путём экономического обмена. Планировался переход к принудительным мерам в отношении заготовок сырья. 17 ноября 1919 года Коллегия Компрода делает шаг, враждебный ВСНХ, решив о сосредоточении всего товарного фонда в своих руках, для чего прекратить оплату и премирование товарами крестьян за сдачу сырья и топлива, за их подвозку и т. п. ВСНХ предлагалось применять принудительные меры и метод развёрстки[463].

Помимо того, что такое постановление явилось прямым оскорблением Президиума ВСНХ, почитавшего себя более высокой инстанцией, оно существенно расходилось с его принципиальными установками. Поэтому 2 декабря между Наркомпродом и ВСНХ под сенью Совнаркома была заключена конвенция при участии Цюрупы, Рыкова, Фрумкина, Ларина и др., в которой ВСНХ согласился признать, что все необходимые повинности крестьяне несут в порядке государственной развёрстки. Но в свою очередь Наркомпрод согласился с тем, чтобы «все необходимые государству услуги и поставки были покрыты тем уменьшившимся количеством продуктов, которые мы можем для 1920 года выделить для крестьян из нашего товарного фонда» с учётом цен на вольном рынке[464].

Трое — Совнарком, ВСНХ и Наркомпрод — встали на распутье и стояли довольно долго. В четвёртой главе уже давалась оценка тем половинчатым и противоречивым постановлениям, которые принимались ими на этой развилке в декабре — феврале 1919–1920 годов. Постановление ВЦИК от 7 февраля о заготовке сырья заставляло ВСНХ в каждом отдельном случае бить челом Комиссариату продовольствия, поскольку у него были продукты питания, а также решающий голос в распределении предметов личного потребления. Такая зависимость заранее превращала отношения двух ведомств в сплошную муку. Наркомпрод не отказался от курса, взятого им в конце 1919 года, и ВСНХ, пытаясь осуществлять свою политику экономического стимулирования и обмена, постоянно встречал сопротивление и разного рода обструкции.

Обычно вопросы премирования работ и заготовок обсуждались в Комиссии использования при ВСНХ, куда также входили и представители Наркомпрода. Так, 1 марта 1920 года наркомпродовцы отказались участвовать в обсуждении премирования заготовок скипидара, серы, смолы, древесного угля и т. п. и премирования Главсахара в целях увеличения посевной площади сахарной свёклы. После этого вопрос был перенесён на совместное заседание Коллегии и Президиума 6 марта, где удалось достичь договорённости относительно премирования некоторых работ и заготовок.

Но 5 апреля член Коллегии Компрода Юрьев вновь отказался рассматривать вопрос о премировании работ по постройке железной дороги Александров — Гай, несправедливо ссылаясь, что 6 марта речь шла лишь о премировании заготовок, а не работ. Такая же судьба постигла проект о премировании мануфактурой работ Главнефти. Поэтому 15 апреля Президиум ВСНХ вынужден был обратиться в Совнарком с ходатайством признать принципиально возможным премирование работ натурой и предложить Наркомпроду принимать участие в обсуждении соответствующих предложений в Комиссии использования. Совнарком удовлетворил эту просьбу и 20 апреля принял специальное постановление. Но оно мало подействовало на продовольственников. Буквально через четыре дня, 24 апреля, Президиум ВСНХ вновь обращается в СНК с просьбой рассмотреть отказ Наркомпрода в премировании заготовок корья.

Отношение с продовольственниками вынуждали руководителей промышленности искать новые основания для своей политики, так как постановление февральской сессии ВЦИК явно не могло её обеспечить. Попытки ВСНХ устроить своё особенное сырьевое царство в развивающейся системе продовольственной диктатуры были обречены на провал. Северные льноводы не спешили вновь браться за своё дело из-за отсутствия южного товарного хлеба и отводили земельные участки под продовольственные культуры. Товарное сырьё изгонялось из натурализирующегося крестьянского хозяйства. Продовольственная диктатура оставляла только один путь — расширение и совершенствование принудительной системы.

Надо признать, что ВСНХ не был абсолютно чужд идее принудительной развёрстки. Ещё в марте 1919 года при его активном участии Совнарком уже принимал декрет о развёрстке льна, хотя он и не имел особенного значения, акцент по-прежнему делался на торговлю и товарообмен. Но в конце года в самом Президиуме ВСНХ начинает укрепляться направление по развитию принудительной политики в заготовках сырья. Наиболее активным проводником этого направления стал заместитель председателя Президиума В. П. Милютин. В Высовнархозе ещё с весны 1918 года Милютин, выступая с планами акционирования, отличался наибольшей близостью к тем военно-коммунистическим конструкциям, которые насаждал Наркомат продовольствия в отношениях с крестьянством[465].

В начале 1920 года, когда обнаружилось резкое падение заготовок льна по сравнению с 1919 годом (на 50–70%), Милютин принимает на себя труд существенного пересмотра заготовительной политики к кампании 1920/21 года. В составленных им весной тезисах в качестве основных причин снижения заготовок указывались падение значения денег и переполнение денежными знаками деревни; уменьшившееся снабжение деревни продуктами промышленности; слабость аппарата по принудительному проведению выполнения разверсток. Как выход из положения Милютин предлагает приведение в более «стройную систему» ранее существовавших методов заготовки. «Стройность» должны были обеспечить в первую очередь «твёрдая система развёрстки и способы принудительного взимания не сдаваемого по развёрстке сырья». Но у ВСНХ не имелось соответствующего организованного и разветвлённого аппарата принуждения, поэтому Милютин в тезисах осторожно обращается за помощью к Наркомпроду и ВОХР. Чтобы подсластить пилюлю, предполагалось установить оплату за единицу сдаваемого сырья готовыми продуктами или полуфабрикатами по определённым ставкам, например, 1 пуд льна — 1 аршин ткани, 1 пуд семян — 3 фунта масла и т. д.[466] Справедливости ради нужно отметить, что тезисы, отдавая дань традиции ВСНХ, намечали шаг вперёд по сравнению с постановлением ВЦИК по части товарообмена, который там был декларирован неопределённо и двусмысленно.

Тезисы Милютина воспроизводили то противоречие, в котором несколько ранее находился Наркомпрод, пытаясь принудительно навязывать сельскохозяйственной продукции свою цену. Известно, что попытки продовольственников «исправить» в свою пользу закон стоимости окончились неудачей и что в конце 1919 года они совершенно отбросили буржуазно-экономические «предрассудки», сделав ставку исключительно на принудительную выкачку. Поэтому, несмотря на явные уступки по отношению к развёрстке, проект Милютина их не удовлетворил. К совместному совещанию Коллегии Наркомпрода и Президиума ВСНХ, состоявшемуся 17 мая, они подготовили контртезисы. В результате совещание не достигло соглашения, ибо Наркомпрод объявил о том, что признаёт нецелесообразным допущение каких-либо премий при проведении заготовок всякого рода сырья и считает необходимым производить все заготовки в порядке развёрстки собственными силами[467].

Вопрос перенесли в Совнарком, который 25 мая создал специальную комиссию в составе Цюрупы, Милютина и Аванесова с установкой: передать заготовки сырья в Наркомпрод или в достаточно простое и целесообразное объединение для этого ВСНХ и Наркомпрода; обязательно использовать кооперативный аппарат; в особенности рассмотреть вопрос о применении вооружённой силы; определить условия и конкретные размеры премий и товарообмена (как правило, коллективных).

При всём при том, что в целом ВСНХ пошёл на поклон к штыкам Наркомпрода, его решительно не устраивала полная зависимость, в которую он попадал в случае передачи своего заготовительного аппарата. Поэтому комиссия под нажимом ВСНХ избрала такой вариант объединённой работы ВСНХ и Наркомпрода, при котором все заготовительные аппараты ВСНХ должны были подчиняться директивам Наркомпрода, но в то же время оставались в системе Совнархозов. По части премий сошлись на том, чтобы устанавливать надо премии коллективные, индивидуальное премирование — лишь в исключительных случаях.

На основании решений комиссии Наркомпроду поручили составить проект декрета, каковой и был подготовлен. Но вдруг обнаружилось, что в нём, вразрез с постановлениями комиссии, предусматривается передача всего заготовительного аппарата ВСНХ по основным видам сырья Наркомпроду[468]. Президиум ВСНХ не замедлил ответить на такое коварство проектом о подчинении всех заготовительных органов по сырью общему руководству ВСНХ и постановил организовать при Президиуме специальный отдел заготовок[469].

Такие фехтовальные выпады были совершенно в духе постоянных отношений этих ведомств, но в период военного коммунизма получалось так, что у Наркомпрода шпага чаще оказывалась длиннее, поэтому и в споре по заготовкам сырья, после ещё одного этапа бесплодных согласований, ВСНХ был бит по основному пункту. По принятому Совнаркомом 22 июня декрету об объединении заготовок сырья и продовольственных продуктов весь его аппарат по заготовке основных видов сырья: кож, пеньки, льна, щетины, шерсти и масличных семян — передавался Наркомпроду[470]. Фактически это означало, что отныне их заготовка полностью вливается в русло продовольственной диктатуры и положения о премировании принимают такой же фантастический характер, как и при заготовках хлеба.

По этому случаю «Известия Народного Комиссариата по продовольствию» торжествовали:

«Два метода существовали до сих пор в заготовительной деятельности Компрода и Высовнархоза. Все заготовки продовольственных продуктов были построены на системе разверсток, в основе которых лежит признание обязательности передачи в распоряжение государства всех сельскохозяйственных продуктов, поставляемых в порядке государственной повинности. На многие виды сырья Высовнархозом была объявлена государственная монополия, но все заготовки ведутся на основе вольной купли-продажи, на основе добровольной сдачи или так называемого „самотёка“. Частно-торговый характер заготовки был дополнен за последний год системой товарных премий, индивидуально выдаваемых каждому поставщику».

Далее в статье подчёркивалось, что система, практикуемая ВСНХ, привела к падению заготовок сырья, тогда как в результате принудительных методов Наркомпрода заготовки продовольствия неуклонно растут.

«Совершенно очевидно, что результаты заготовительной деятельности предопределяются методом заготовок. Совершенно ясно, что строго проведённая продовольственная политика не только гармонизирует со всей нашей экономической политикой, но даёт максимально большие практические результаты, выражающиеся в десятках миллионов пудов.

Совет Народных Комиссаров учёл эту разницу и постановил с согласия Высовнархоза передать заготовку льна, пеньки, кожи, шерсти и щетины Компроду на основе развёрстки. Метод заготовок путём развёрстки признан единственно правильным…»[471]

Декрет об объединении заготовок стал одной из важнейших вех в борьбе Комиссариата продовольствия за укрепление государственной диктатуры в отношениях с крестьянством. Следует обратить внимание, что в первой половине 1920 года линия Наркомпрода выражалась в постоянных нарушениях и игнорировании известных постановлений СНК, ВЦИК и даже IX съезда РКП(б) о премировании и товарообмене. Но цепочка этих нарушений была завершена тем, что Совнарком декретом от 22 июня фактически их узаконил.

Впрочем, напрасно было бы ожидать, что история разногласий ВСНХ и Наркомпрода окончена. Высовнархоз, как ведомство, непосредственно связанное с интересами производства, не имел иной судьбы, как продолжать борьбу с Компродом, олицетворявшим интересы политизированного распределения, оторванного от потребностей процесса производства.

По ходу передачи заготаппарата продовольственникам Милютин всячески пытался сохранить систему договоров по закупке сырья через кооперацию и подрядчиков, сопротивлялся полному переходу в распоряжение продовольственников персонала, складов и инвентаря по заготовкам и т. п. Продолжались иски Президиума ВСНХ по поводу премирования оставшихся в его ведении заготовок сырья и продуктов. Так, в конце июля Рыков вновь обращается в Совнарком с просьбой рассмотреть очередной конфликт «вследствие принципиального расхождения Президиума ВСНХ и Наркомпрода по вопросу о премировании при заготовке продуктов» (речь шла о заготовках пушнины, табака и махорки).

История этих стычек могла бы составить том полезного материала к исследованию противоречий военно-коммунистической системы. Но читать и описывать эту скрупулёзно зафиксированную в многочисленных документах ведомственную тяжбу — дело довольно утомительное. Наверное, ещё утомительней было в ней участвовать. Поэтому обе стороны — и ВСНХ, и Наркомпрод — стремились к принципиальному разрешению своих споров.

В 1918 году декрет СНК от 21 ноября об организации снабжения заложил часть фундамента противоречий двух ведомств. Комбеду отводилась роль универсального распределителя предметов личного потребления, в том числе и изделий промышленности, каковые передавались ему по планам, разработанным Комиссией использования при ВСНХ. Таким образом, ни Компрод, ни ВСНХ не имели возможности в полной мере действовать в соответствии со своей политикой.

Комиссия использования, долгое время возглавлявшаяся Лариным, которого после известных событий сменил его заместитель Крицман, постоянно находилась на острие ведомственной и концептуальной борьбы. Следуя установкам Президиума ВСНХ, она регулярно занималась выделением средств для товарообмена и премирования, пыталась воздействовать на продовольственную политику. Так, например, 18 февраля 1920 года Комиссия постановила выделить в распоряжение Наркомпрода 80 млн. аршин тканей для снабжения крестьянского населения, но при этом сопроводила акцию рядом условий, которые откровенно противоречили политике Наркомпрода: распределение ткани требовалось произвести не по обычной уравнительной развёрстке по численности населения, а в соответствии со сданным количеством продовольствия.

Наркомпрод не признавал подобного вмешательства в свои дела. Его представители в Комиссии нередко демонстративно отказывались от участия в её работе. Они настаивали на отказе от попыток экономического стимулирования и эквивалентного обмена, настаивали на переходе к общему плану снабжения, основанному лишь на государственных и политических интересах.

В середине июня законодательными постановлениями Совнаркома завершилась реорганизация Комиссариата продовольствия, начатая в связи с известными нам работами Комиссии ВЦИК. Ликвидируется Главпродукт, ведавший в Комиссариате заготовкой и распределением продуктов промышленного и кустарного производства. Президиум ВСНХ не упустил момента и попытался «оттягать» себе функции Главпродукта по контролю над заготовками кустарных изделий.

В свою очередь замнаркомпрод Брюханов на заседании СНК 22 июня вместе с проектом об объединении заготовок внёс и проект о реорганизации Комиссии использования. Последний предусматривал существование Комиссии при Наркомпроде в качестве совещательного органа. Демарш Компрода уже совершенно выходил из продовольственных рамок и отчасти вторгался в сферу снабжения промышленности промышленными же изделиями. Однако как раз в этом очень ясно проступил абсурд диктатуры «дележа» над производством, и Совнарком в дальнейшем отверг притязания продовольственников, поддержав точку зрения ВСНХ, которая в основном защищала прежний статус Комиссии[472].

Поверхностно было бы видеть в этом «законотворчестве» лишь следствие ведомственных амбиций. Это была борьба двух различных хозяйственных структур за принципы экономического развития, но в условиях мощной поддержки военно-коммунистической политики Наркомпрода со стороны высшего партийного и государственного руководства все попытки ВСНХ предложить свою модель развития были обречены. Как впоследствии писал Крицман, Народный комиссариат продовольствия

«становился основным стержнем всей хозяйственной организации Советской России»[473].

Особенно летом 1920 года Компрод и его политика переживали триумфальный период, повергая в прах всех своих противников, а заодно и экономику сельского хозяйства.

Уже упоминалось, что весной и летом 1920 года состоялись серия нарушений и отмен законодательных актов и постановлений в области заготовительной политики, принятых во время мирной передышки под давлением противников продовольственной диктатуры. Так, 15 апреля Совнарком, в отмену постановления февральской сессии ВЦИК, решил

«признать невозможным произвести учёт посевной площади и поручить Наркомпроду ограничиться проверкой данных необходимых разверсток на основании сличения с разверстками прошлогоднего урожая»[474].

Понятно, что этим открывался широкий путь произволу продовольственников в назначении разверсток на очередной продовольственный год. В это время завершалась кампания 1919/20 года и наступала пора выработки принципов кампании 1920/21 года. Предстояло облечь в конкретные формы установку IX съезда о сборе «путём высшего напряжения сил» продовольственного фонда в несколько сот миллионов пудов. 27 мая состоялось заседание Совнаркома, которое сыграло определяющую роль. По докладу комиссии в составе Аванесова, Цюрупы и Попова о хлебных ресурсах, Совнарком принял очень важное постановление, в котором выражалось «удовлетворение по поводу весьма значительного роста заготовок в настоящем году»[475]. Действительно, по сравнению с предыдущим продовольственным годом Наркомпроду удалось увеличить свои заготовки в два раза, приблизительно со 108 до 212 млн. пудов. Несмотря на небольшое абсолютное значение этой цифры по сравнению с количеством товарного хлеба, извлекавшегося из дореволюционной деревни, 200 с лишним миллионов пудов стали серьёзным успехом, значение которого увеличивалось постольку, поскольку они были добыты не в результате обмена или торговли, а в результате принудительной «выкачки», чего российская история в таких масштабах до того времени не помнила.

Отсюда происходило то небольшое головокружение, которое мы уже видели у Свидерского на Втором совещании по партийной работе в деревне, когда он радовался, что хлеб удалось получить за бумажки, ничего не стоящие. Одна цитата из более авторитетного источника позволит многое понять из того, чем руководствовались партийные и государственные верхи, определяя продовольственную политику на 1920/21 год. В сентябре на IX партконференции В. И. Ленин говорил, что экономическое положение значительно улучшилось.

«Мы приобрели, по сравнению с прошлым, твёрдую экономическую базу. Если в 1917–1918 году мы собрали 30 миллионов пудов хлеба, в 1918–1919 году — 110 миллионов пудов, в 1919–1920 году — 260 миллионов пудов, то в будущем году мы рассчитываем собрать 400 миллионов пудов. Это уже не те цифры, в которых мы бились в голодные годы. Мы уже не будем с таким ужасом смотреть на разноцветные бумажки, которые летят миллиардами и теперь ясно обнаруживают, что они — обломок, обрывки старой буржуазной одежды»[476].

Признание успехов продовольственной диктатуры имело своим практическим результатом то, что центральные государственные и партийные органы летом 1920 года выдали карт-бланш продовольственникам на очередную кампанию. Это видно из истории отношений Наркомпрода и ВСНХ, о том же свидетельствуют и другие факты.

В середине июня проходила сессия ВЦИК. Для Наркомпрода она прошла значительно спокойнее, чем февральская, несмотря на то, что был вновь возбуждён продовольственный вопрос. И хотя его, как всегда, решили вынести только на фракционное обсуждение, нарком Цюрупа на всякий случай обращается в Политбюро с проектом директивы в комфракцию ВЦИК, в котором говорилось, что Политбюро

«считает совершенно необходимым при обсуждении во фракции РКП ВЦИК вопроса о видах на урожай соблюдения в полной мере осторожности во избежание возбуждения излишней и неосновательной тревоги на местах за судьбу урожая, ибо таковая тревога, возникнув, неминуемо и немедленно отразится на ходе текущих заготовок значительным сокращением и даже полной остановкой их»[477].

Далее ВЦИК предписывалось выработать постановление, обязывающее местные органы власти поставить в центре работы продовольственное дело, так как только совокупность усилий всех органов власти даст возможность добиться обеспечения страны продовольствием.

Политбюро утвердило и направило директиву во фракцию. Она сыграла свою роль, это видно по докладам управляющего ЦСУ Попова и замнаркомпрода Брюханова. Однако выступившие в прениях совершенно не разделили благодушного настроения докладчиков в прогнозах на урожай. Основной удар критики пришёлся на произвольный характер развёрстки, указывалось на абсолютно неудовлетворительное положение со статистикой урожайности и определением величины обложения.

Как всегда, не смог усидеть и Ларин. Он предложил отменить постановление СНК от 15 апреля, возбранявшее всем губисполкомам и продорганам производить учёт посевной площади, скота, населения, т. е. по существу запретившее подготовку к продовольственной кампании. Ларин поддержал широко распространённое в провинции требование об участии местных органов в планировании развёрстки[478], каковое совершенно отвергал Наркомпрод, относя его в разряд «местнических», подрывающих государственные интересы.

Всё же позиция партийного руководства сыграла определяющую роль, и в последующем постановлении ВЦИК от 1 июля были воплощены все чаяния продовольственников на предстоящий сезон в полном соответствии с директивой Политбюро и даже более того.

Но, несмотря на широкий кредит Компроду, Совнарком всё же остерегался официально освящать своим авторитетом заранее не выполнимые развёрстки, нисходящие с потолков продовольственного ведомства. В августе Комиссариат продовольствия от своего имени объявил о намерении собрать в предстоящую кампанию 440 млн. пудов хлебопродуктов. Под это дело к началу заготовительного сезона он получил беспрецедентную поддержку своим требованиям на самом высоком уровне, прежде всего в вопросах кадрового усиления аппарата по «выкачке».

В конце июня Свидерский направляет Ленину телефонограмму с просьбой поставить на Политбюро вопрос о предоставлении Компроду пятидесяти «высокоответственных» партийных работников для руководящей продовольственной работы на местах. А также обязать каждый Губком откомандировать в распоряжение губпродкомов от 10 до 20 партийных работников и издать постановление СТО об отмене мобилизаций продработников в армию и возвращении ранее снятых[479]. 29 июля Политбюро выполнило почти все заявки продовольственников, лишь поскупившись на «высокоответственных» товарищей, выделив только 20 человек, но впоследствии каждому из них ЦК придал по 5 коммунистов из Москвы[480].

Складывающаяся ситуация представлялась продовольственникам достаточно серьёзной, несмотря на внешние усилия избежать огласки и обсуждения резкого падения урожайности в губерниях Европейской России. 8 сентября Н. Осинский, назначенный недавно членом Коллегии Компрода, писал В. И. Ленину:

«Считаю долгом обратить Ваше внимание на следующее: 1) Невероятной трудности продкампании предстоящего года в полной мере не учитывает, как мне кажется, почти никто из товарищей, не связанных, непосредственно с работой. При нынешнем неурожае, „животном“ страхе крестьян отдать хлеб (это уже не собственнический саботаж), его буквально придётся выдирать с кровью. Выдирать придётся потому, что при наилучшем состоянии подвоза (даже не заготовки) в Сибири и на Севкавказе реальная помощь оттуда будет за год 70–80 миллионов, по мнению опытного работника по заготовке Сенина, следовательно, вся тяжесть работы ложится на тот же земледельческий центр, Приволжье и Приуралье, где хлеб можно взять, только посадивши и крестьянина на городской рацион… Ввиду сего продов. вопросом надо заинтересоваться не только ведомственным порядком, но и всем нашим товарищам и сильно выдвинуть на первый план все нужды, с ним связанные.

Вопрос будет иметь огромное политическое значение:

а) нам угрожает цепь восстаний, может быть более сильных, чем осенью 1918 года, как на почве заготовки и позже на почве голода;

б) угрожает эпидемия голодного тифа;

в) кризис крестьянского хозяйства будет максимально обострён;

г) в связи с ним вопрос о работе в деревне приобретает особое значение и остроту. Предстоящая зима для республики будет критической, и продов. заготовка будет, вероятно, продовольственной войной»[481].

Нельзя не отметить, насколько Осинский оказался точен в своих прогнозах, но, что характерно не только для него, а вообще для преобладавшего в 1920 году стиля государственного мышления, он из описанной ситуации делает вывод о необходимости усиления репрессивного аппарата. Осинский неоднократно говорит о массе работников по продовольствию, об освобождении их от мобилизации, настаивает на увеличении вооружённой силы (отрядов ВОХР) на местах:

«реальная сила для продорганов налицо вероятно не более 30000, а нужно минимум 66000. Этот вопрос требует срочнейшего разрешения, т. к. в нынешнем году не товары (коих нет) и агитация, а вооружённая сила будет решать дело»

и т. п.

Эти заботы вполне понимали и разделяли. 1 сентября Политбюро рассмотрело вопрос о партийных мобилизациях на продработу и освобождении продработников от военных мобилизаций; соответственно, 8 сентября СТО выносит постановление об освобождении от мобилизаций до 1 января 1921 года работников центральных и местных учреждений Наркомпрода, т. е. то, о чём ещё год назад безуспешно просил Цюрупа, и 15 сентября — постановление об обеспечении Наркомпрода вооружённой силой из войск внутренней службы.

Сентябрьские «Известия ЦК РКП(б)» опубликовали письмо ЦК всем губкомам «К продовольственной кампании», в котором ставилась задача полного снабжения рабочего населения из государственных запасов и грозно звучало, что

«развёрстка является для губпродкомов безоговорочным боевым приказом. Губкомы должны уделить продкампании большую часть сил и внимания… В случае сопротивления сдаче хлеба необходимо действовать с полной решительностью, применяя конфискацию имущества и личные репрессии»[482].

Письмо ЦК комментирует статья М. Кантора «Продовольственная кампания 1920–21 года», где говорятся парадоксальные вещи. Автор признаёт, что «развёрстка, определённая Наркомпродом на каждую губернию, не находится ни в какой степени зависимости от общего продовольственного состояния республики. Губернская развёрстка есть только то, что Наркомпроду в его предположительных планах о каждой губернии удалось установить как излишек». То есть откровенно признаётся произвольный характер обложения и вместе с тем указывается на недопустимость противодействия местных властей продработе:

«Никакая критика развёрстки в агитационной работе недопустима».

Такие установки воспринимались очень болезненно. В некоторых случаях они вызывали негативную реакцию. Очень выразительно писал в ЦК РКП(б) член губисполкома Области немцев Поволжья Я. Я. Суппес: «Не могу понять, как могли быть утверждены развёрстки Наркомпрода боевым приказом ЦК РКП». Всё, на чём настаивает ЦК, бесспорно, верно, «но при одном обязательном условии — развёрстки Наркомпрода сделаны правильно или хотя бы приблизительно правильно и являются выполнимыми». Если Компродом допущены грубейшие ошибки в развёрстке, то всё сказанное в письме и статье превращается в злую насмешку.

«Не будет ли в таком случае слепое подчинение боевому приказу Центрального Комитета Партии об обязательности выполнения развёрстки актом величайшего преступления против основных принципов Партии, актом провоцирования восстаний и восстаний не кулацких, а обезумевшей и возмущённой бедноты, или в лучшем случае актом, отталкивающим от нас наших друзей и увеличивающим хозяйственную разруху?»

Далее автор на примере своей области раскрывает всю несостоятельность назначенной развёрстки. Наряд на излишки превышает действительный урожай. Сельсоветы, райпродкомы, комячейки — все ошеломлены и бессильны что-либо сделать. Кулачество злобно молчит, а возмущаются беднота и середняки.

«В тех случаях, где сельсоветы на высоте своего положения, они пробуют не напирать на бедноту и середняков, но появляется один приказ грознее другого, совет арестовывается раз, арестовывается два, протесты их у продорганов не принимаются, вмешиваться непродработникам не разрешается, и в конце концов, махнув на всё рукой, стригут всё подряд…

Может быть, я недостаточно полно и картинно обрисовал положение дела, но и это не мой единичный взгляд, а взгляд всех партийных товарищей, с коими я встречался и говорил, — положение у нас на местах отчаянное.

За грубые ошибки Наркомпрода, а может, и продорганов Области расплачиваемся мы здесь очень дорого. Прежде всего, реализация нарядов идёт неизмеримо хуже, чем оно могло бы идти, если бы развёрстки были бы справедливы. Разумная агитация невозможна, ибо всё то, что можно было бы использовать для агитации и пропаганды на пользу реализации нарядов и завоевания друзей Революции, звучит при создавшемся положении вещей такой нахальной дисгармонией с действительностью, такой дикой насмешкой над принципами Рабоче-Крестьянской власти, что самые лучшие партийные товарищи и самые авторитетные советские работники, пытающиеся обосноваться на тезисах, рекомендуемых в „Вестнике агитации и пропаганды“, теряют престиж народных представителей в глазах не кулаков, а деревенской бедноты, злобно проклинающей их. Наряды реализуются исключительно при помощи ареста, конфискации, демонстрации пулемётов, под давлением чрезвычайных военно-продовольственных положений. Та часть крестьянства и рабочих и вообще все друзья наши, которые с первых дней революции были с нами, нас защищали, теперь уходят от нас разочарованными и враждебно против нас настроенными. Продолжаться дольше так не может…»[483]

К осени 1920 года всё большему числу коммунистов становилось ясно, что сельское хозяйство идёт к окончательному разорению. Однако ЦК партии, используя политику продовольственной диктатуры непосредственного перехода к социализму, уже не допускал возможности пересмотра или отступления от неё. Наркомпрод тщательно ограждался от критики. 6 сентября Политбюро, рассматривая повестку осенней сессии ВЦИК, решило включить в неё пункт о продовольственной кампании, только если на то не будет возражений со стороны Цюрупы.

Возражений не поступило. Наркомпрод решил воспользоваться сессией, чтобы укрепить свои позиции. Доклад ВЦИК делал замнаркомпрод Брюханов, известный своей «твердокаменностью» в продовольственных делах. Он разрывался в противоречиях. С одной стороны, требовалось подчеркнуть правильность проводимой политики, обоснованность разверсток и т. п., и поэтому Брюханов отмечает рост государственных заготовок с 1918 года и успехи текущей работы в Сибири и на Северном Кавказе. С другой стороны, нужно было обнаружить и недостатки, чтобы призвать к дополнительной помощи, и здесь он признаёт, что существуют серьёзные опасения за судьбу продкампании, и прежде всего из-за невысокого темпа заготовок в Европейской России. Но Брюханов не позволял себе быть до конца откровенным и упорно отрицал истинные причины падения заготовок. «Это не результат ослабления деятельности Наркомпрода, — говорил он, — не результат неурожая и неправильного метода развёрстки, это результат сильного желания населения не сдавать урожай продорганам»[484].

Относительно правильности развёрстки Брюханов откровенно вводил в заблуждение, так как именно в это время, начиная с 14 сентября, в Совнаркоме при его непосредственном участии рассматривался вопрос о соотношении хлебной развёрстки с данными о неурожае. В результате Совнарком утвердил постановление специальной комиссии, где предусматривался общий порядок сокращения разверсток и, в частности, признавалось необходимым понизить развёрстку на хлебофураж по некоторым губерниям[485].

Так что в поисках причин «сильного желания» крестьян не сдавать хлеб лучше вспомнить письмо Осинского Ленину или обратиться к его публикациям в «Правде» осенью 1920 года, которые имели большое значение в поисках путей экономического развития в заключительный период военного коммунизма.

Ещё важно отметить, что и на этой сессии имели место одиночные призывы к замене развёрстки пропорциональным прогрессивным натуральным налогом. Но они были немедленно подавлены жёстким выступлением Осинского и умиротворённым «голосом» с места, который произнёс, что прений вести не нужно, так как всё равно в «этом собрании» провести принципиальные изменения невозможно, с чем, похоже, все согласились[486]. Естественно, что тут сразу невольно вспоминается, что это «собрание» по Конституции 1918 года являлось высшим законодательным, распорядительным и контролирующим органом власти РСФСР.

Вверх

Примечания

[389] Правда. 1919. 1 января
[390] ГАРФ, ф. 1235, оп. 22, д. 1, л. 124.
[391] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 179, л. 26.
[392] Там же, оп. 12, д. 342, л. 21.
[393] Там же, д. 411, л. 4.
[394] Стенографические отчёты Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов с 6 марта по 14 декабря. 1920 г. М., 1921. С. 280.
[395] Бюллетень Наркомпрода. 1920. 23 августа.
[396] Правда. 1919. 11 мая.
[397] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 263, л. 24, 56.
[398] Там же, д. 467, л. 98.
[399] РГАЭ, ф. 1943, оп. 2, д. 1275, л. 10.
[400] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 112, д. 55, л. 24.
[401] Там же, ф. 2, оп. 1, д. 17119, л. 2.
[402] Бычков С. Организационное строительство продорганов до НЭПа (опыт исторической оценки)//Продовольствие и революция. 1923. № 5–6. С. 181.
[403] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 716, л. 21.
[404] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 439, л. 271.
[405] Там же, оп. 2, д. 1275, л. 9.
[406] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 179, л. 36.
[407] Три года борьбы с голодом. М., 1920. С. 6.
[408] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 179, л. 75.
[409] РГАЭ, ф. 3429, оп. 1, д. 857, л. 84.
[410] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 370, л. 54.
[411] Там же, оп. 12, д. 560, л. 1.
[412] РГАЭ, Ф. 1943, оп. 6, д. 407, л. 37…25. Там же.
[413] Там же.
[414] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 370, л. 96.
[415] Там же, оп. 12, д. 556, л. 97.
[416] Там же, оп. 5, д. 958, л. 1–2.
[417] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 290.
[418] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 319, л. 45–45 об.
[419] Там же, л. 35 об., 38.
[420] Там же, л. 26.
[421] Там же, л. 65–91.
[422] Там же, ф. 5, оп. 1, д. 1257, л. 18.
[423] Там же, д. 342, л. 18 об.
[424] Там же, л. 2.
[425] Там же, оп. 65, д. 489, л. 70–75.
[426] Там же, д. 428, л. 138.
[427] Там же, оп. 12, д. 342, л. 19.
[428] Там же, оп. 5, д. 35, л. 123.
[429] Там же, л. 130.
[430] Там же, л. 141.
[431] Там же.
[432] Там же, л. 142.
[433] Там же, л. 145.
[434] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. С 84.
[435] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1, д. 1257, л. 3.
[436] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 12 (57).
[437] Там же. № 10 (55).
[438] Там же. № 14 (59).
[439] Там же. № 12 (57).
[440] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 609, л. 13.
[441] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 13 (58).
[442] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 609, л. 27.
[443] Там же, л. 55.
[444] Там же, д. 615, л. 20.
[445] Там же, д. 611, л. 23 об.
[446] Там же, оп. 6, д. 1415, л. 61, 63; оп. 1, д. 611, л. 13.
[447] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 14 (59).
[448] РГАЭ, ф. 1943, оп. 6, д. 1415, л. 63.
[449] Там же, оп. 3, л. 2, 155.
[450] РГАЭ, ф. 1943, оп. 3, д. 379, л. 158.
[451] Там же.
[452] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 342, л. 21.
[453] РГАЭ, ф. 1943, оп. 3, д. 706, л. 9 об.
[454] Там же; РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 483, л. 12 об.
[455] Там же.
[456] Там же, л. 14 об.
[457] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 26 (71).
[458] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 521, л. 88.
[459] Процесс контрреволюционной организации меньшевиков. М., 1931. С. 408.
[460] Там же.
[461] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 608, л. 21.
[462] РЦХИДНИ, ф. 2, оп. 1, д. 15337, л. 3.
[463] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 43, л. 176–177.
[464] РГАЭ, ф. 1943, оп. 1, д. 341, л. 177.
[465] В области заготовок сырья он предполагал

«объединение заготовок сырья в советских органах. Постепенный переход от договорной комиссионной системы с частными лицами и организациями к выполнению заготовок исключительно советскими приёмочными пунктами».

В плане общеэкономического развития Милютин предполагал переход от личного найма к организованному распределению рабочей силы, первые шаги к которому он видел в трудповинности и субботниках. Трестирование (отраслевая централизация) государственной промышленности. Развитие совхозов на селе и т. п. (РЦХИДНИ, ф. 296, оп. 1, д. 17, л. 5). Милютина возмущала сама мысль зависимости от рынка. «Организованная промышленность, — писал он, — не может и не должна быть в зависимости от колебаний мелкого собственника — сегодня поставляющего сырьё для промышленности, назавтра задерживающего его, в этом году — производящего посев определённых культур, на следующий, сообразно со своими личными или групповыми интересами, сокращающего его до предельного минимума» (Милютин В. П. Социализм и сельское хозяйство. М., 1919. С. 36).
[466] РЦХИДНИ, ф. 296, оп. 1, д. 17, л. 31.
[467] РГАЭ, ф. 3429, оп. 1, д. 1298, л. 63.
[468] Там же, ф. 1943, оп. 1, д. 618, л. 182, 185 об.
[469] Там же, ф. 3429, оп. 1, д. 1298, л. 90.
[470] Декреты Советской власти. Т. IX. С. 146–148.
[471] Известия Наркомпрода. 1920. № 3–5. С. 2.
[472] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 374, л. 4, 55; д. 377, л. 3, 4, 37.
[473] Крицман Л. Героический период Великой русской революции. М. — Л., 1926. С. 213.
[474] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1. д. 362, л. 5.
[475] Ленинский сборник XXXV. С. 128.
[476] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 285.
[477] РЦХИДНИ, ф. 94, оп. 2, д. 30, л. 260.
[478] Там же, л. 218–219.
[479] Ленин В. И. Биографическая хроника.; J. 9. С. 137.
[480] Девятая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1972. С. 313.
[481] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1, д 1256, л. 1.
[482] Известия ЦК РКП(б). 1920. № 1. С 3–4.
[483] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 2, д. 115, л. 1–3.
[484] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 22.
[485] РЦХИДНИ. ф. 19. оп. 1, д. 385. л. 4; д. 387. л. 2; д. 389, л. 4, 64.
[486] ГАРФ, ф. 1235, оп. 22, д. 1, л. 345.

Соцсети

Опрос

К какой религиозной конфессии вы себя относите или не относите ?
атеизм
20%
агностицизм
4%
христианство
44%
ислам
10%
буддизм
8%
другое
13%
Всего голосов: 108

Темы на форуме