Зелёный Социализм

Меня невозможно убить,
я в сердцах миллионов

Вход в систему

Сейчас на сайте

Сейчас на сайте 0 пользователей и 8 гостей.

Ресурсы

Красное ТВ Левый Фронт – Земля крестьянам, фабрики рабочим, власть Советам!
kaddafi.ru - это сайт,где собраны труды Муаммара Каддафи и Зеленая Книга Сирийское арабское информационное агентство – САНА – Сирия: Новости Сирии
Трудовая Россия чучхе Сонгун
Инициативная группа по проведению референдума «За ответственную власть!» АВАНГАРД КРАСНОЙ МОЛОДЁЖИ ТРУДОВОЙ РОССИИ
Инициативная группа по созданию международного движения «Коммунистическое развитие в 21 веке»
Политическая партия "КОММУНИСТЫ РОССИИ" - Тольяттинское городское отделение
Защитим Мавзолей!
За СССР! Есть главное, ради которого нужно забыть все разногласия
Владимир Ленин - революционер, мыслитель, человек
За продолжение дела Уго Чавеса!
Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки - Российский Комитет за Освобождение Кубинской Пятерки
Проект «Исторические Материалы» | Факты, только факты, и ничего, кроме фактов...

Help!

Разместите баннер у себя на сайте или в блоге:

Крестьянский Брест, или предыстория большевистского НЭПа. Глава VI. В поисках выхода

«Единственно возможный выход в пределах военного коммунизма»   VIII Всероссийский съезд Советов   Война после войны и решение о переходе к продналогу   Заключение

«Единственно возможный выход в пределах военного коммунизма»

В первой половине 1920 года Н. Осинский председательствовал в Тульском губисполкоме и чувствовал себя там, наверное, не очень уютно. Всё же он был деятелем отнюдь не губернского масштаба и тяготился удалением от мероприятий всероссийского размаха. Будучи в Туле, он активно выступал в центральной печати, проявлял инициативу в работах ВЦИК и других правительственных учреждений, и вскоре его активность и опыт работы в Тульской губернии вновь привлекают внимание руководства, и 10 августа Совнарком утверждает Осинского членом Коллегии Наркомпрода.

Осинский стал для Наркомпрода в некотором смысле чужеродным «телом». Он не был профессиональным продовольственником, тем более не принадлежал к уфимской компании[487] и не был пропитан тем корпоративным духом и стилем мышления, который приобретал каждый более-менее долго работавший по продовольственному ведомству. Он был одним из лидеров «децистов», т. е. принадлежал к той породе талантливых губернских руководителей, у которых на каждой сессии и каждом съезде в Москве пробуждался неутомимый дух оппозиции столичной бюрократии. «Фракция громче всех крикунов», — так язвительно называл их Ленин. Вместе с тем он ценил административные способности многих «крикунов» и признавал, например, что, когда Осинский ведёт посевную кампанию — «пальчики оближешь»[488].

Очевидно, появление Осинского в Коллегии Наркомпрода преследовало цель внести свежую струю и инициативность в консервативную среду Наркомпрода. Эта цель была достигнута. 5 сентября Осинский публикует в «Правде» обширную статью «Сельскохозяйственный кризис и социалистическое строительство в деревне». Если продовольственники старого закала — Свидерский и Брюханов — продолжали обманывать себя и других уверениями, что в сельскохозяйственном производстве всё благополучно, то Осинский поднимает вопрос о кризисе в сельском хозяйстве на принципиальную «высоту», т. е. туда, откуда начинается движение важнейших государственных решений.

«Дело в том, — писал он, — что всё сильнее начинает обнаруживаться кризис крестьянского хозяйства, а вместе с тем и кризис сельского хозяйства. Он оказывается дальнейшей ступенью общего хозяйственного кризиса». Причиной является в первую очередь промышленный распад, начало которому положила империалистическая война, и, наконец, откровенно признаёт он, «заготовка продовольствия несомненно способствовала кризису». Система хлебной монополии не уживается с частным хозяйством в деревне, она приводит к тому, что у мелких хозяев «пропадают стимулы» к поддержанию и развитию своего хозяйства.

И далее Осинский делает очень важный вывод, который впоследствии, на X съезде РКП(б), прозвучит как теоретическое обоснование перехода к НЭПу:

«буржуазное хозяйство может правильно жить на основе свободного, открытого рынка».

Но дальнейшая логика автора искажается военно-коммунистическим утопизмом. Раз пропал старый стимул, необходимо создать новый путём массового принудительного вмешательства государства — «мерами государственного регулирования пополнить поблекшие стимулы». И тут мы вправе зарегистрировать нарождение третьего крупного этапа военного коммунизма. 1-м было введение продовольственной диктатуры со всеми вытекающими последствиями, 2-м — милитаризация промышленного труда, провозглашённая на IX съезде РКП(б), и 3-й выразился в попытке государственного регулирования сельскохозяйственного производства или, как более резко высказался сам Осинский:

«Милитаризация хозяйства и проведение всеобщей трудовой повинности должны найти первое своё приложение именно в сельском хозяйстве».

В сентябрьской статье и в серии последующих публикаций в «Правде» он детально разрабатывает план постепенного, по годам, подчинения крестьянского труда государственному регулированию.

«Только государственное вмешательство устранит неизбежный без этого кризис, сохранит, укрепит и разовьёт хозяйство»,

— многократно повторяет Осинский. Идея глобального государственного вмешательства в процесс крестьянского труда возникла у него не вдруг. Ещё в конце 1919 года в письме к Ленину (копии Рыкову и Крестинскому) появляются такие рассуждения:

«Я всё более прихожу к выводу, что не только для решения задач заготовительных (продовольствие, топливо) нужна организация, так сказать, военно-диктаторского типа: малые органы, сосредотачивающие все типы власти, действующие непосредственно вниз на такие же органы и на уполномоченных, — тип хозяйственных реввоенсоветов, создающих такую же подчинённость и постановку связи как на фронте, такая организация нужна не для выполнения только заготовительных задач: она будет неизбежна в следующем периоде работы, частью надвигающемся, — в периоде восстановления производства.

Я глубоко согласен с Вами, что и в заготовительной работе и в производственной мы сделаем (и отчасти уже сделали) чудеса. Сделаем потому, что наша власть есть единственная, могущая вовлечь в работу не за страх, а за совесть миллионы непосредственных работников и в работу, руководимую с железной централизацией»[489].

Эти установки получили у Осинского частичное воплощение в период работы в Туле. Весной 1920 года он создал у себя посевные комитеты на губернском и уездном уровнях, сконцентрировавших в себе усилия партийных, советских и хозяйственных органов в принуждении крестьянства к наиболее полной и наилучшей обработке земли. Своими успехами Осинский поделился на страницах «Правды» — 25 июня.

Нельзя сказать, что идея государственного регулирования сельского хозяйства возникла как нечто абсолютно новое. Ещё в январе — феврале 1919 года Совнарком издал ряд декретов, направленных на увеличение посевной площади, по которым был создан специальный комитет, так называемый Оргасев, призванный организовывать государственные запашки пустующих земель. Если пролистать газеты за апрель — май 1920 года, то можно обнаружить регулярную информацию о мероприятиях на местах по расширению хлебных нив.

Неудачная деятельность Оргасева уже получила освещение и оценку в исторической литературе[490]. Причины всё те же. В архиве В. И. Ленина есть очень выразительный документ, относящийся к февралю 1920 года, — наказ от Кизвенского совета Оханского уезда Пермской губернии, в котором крестьяне писали по поводу несправедливых разверсток:

«… Совет вообще настаивает на оставлении землеробам хлеба и других с.–хозяйственных продуктов столько и излишки отчуждать по такой цене, чтобы крестьянин не был обижен, а наоборот, был бы доволен и с охотой обрабатывал бы землю и запасал как можно больше и лучше качеством с.–хозяйственных продуктов, чтобы излишки их дать государству. Если же будет проводиться в продовольственном отношении такая политика и меры, какие проводятся теперь, т. е. политика насильственных отбираний — производительность сельского хозяйства упадёт и государство будет обречено на ещё большую голодовку как в отношении хлеба, так и в отношении остальных сельскохозяйственных продуктов и сырья. Если крестьянину мало остаётся нужных ему продуктов, ясно, он не может поднять своё хозяйство, у него отпадает всякая энергия, охота к работе, и, безусловно, государство не получит никаких излишков. Уже сейчас посевная площадь уменьшилась минимум на 1/5 часть, что будет через год? Если предполагается обсеменить свободную площадь через оргасевы — напрасный труд — Оргасев обратится за помощью к крестьянину, крестьянин, ясно, откажется, придётся заставить работать силой, а из-под палки едва ли будет поле хорошо и вовремя обработано, и в результате к осени будет на поле трава, но не хлеб»[491].

Летом 1920 года сам Ленин по настоянию Компрода подключается к посевным делам. 16 июля он совместно с Брюхановым подписывает телеграмму об обязательном засеве всей площади озимых полей. Осенью все газеты были полны невероятно оптимистических отчётов со всех полей России, но что там вырастет, предстояло узнать только в голодное лето 1921 года.

Всё же было бы несправедливым отказывать Осинскому в некоторой новизне. Помимо новой структуры организации принуждения в деревне, у него имелась и фундаментальная идея. До сего времени практиковались государственные запашки пустующих земель, а что крестьянин творил на своей делянке — оставалась на его совести. Осинский отбрасывает этот параллелизм и провозглашает: «Социализм строится только путём преобразования всего хозяйства и всех хозяйств одновременно», а не путём расширения социалистических «оазисов» в мелкобуржуазной пустыне[492].

Статьи Осинского в «Правде» вызвали резонанс и дискуссию. Ему очень деликатно на страницах «Экономической жизни» начал возражать Н. С. Богданов, заведующий управлением совхозов в Наркомате земледелия, который ещё в феврале 1920 года в докладе на упоминавшемся совещании представителей совхозов и губземотделов выдвинул требование замены продразвёрстки на совхозы налоговой системой, Богданов защищал теорию постепенного «врастания» социалистических форм в сельское хозяйство путём его механизации. Он полагал нереальным план массового принудительного вмешательства государства:

«От признания за государством права отбирать излишки до примирения с государственным вмешательством в производство, психологическая дистанция огромного размера… Совершенно невыполнимым не только психологически, но и технически является вмешательство государства в самые производственные процессы».

Делать это кое-как, путём создания дорогостоящего «аппарата организованного насилия», не имеет никакого смысла, считает Богданов. Однако необходимость регулирования крестьянского хозяйства остаётся. Как это сделать?

Богданов рассуждает абсолютно логично, преодолевая испуг 1918 года и учитывая опыт 1919–1920 годов:

«Середняк признал право государства брать то, что государству нужно. Это признание нужно использовать до конца. Систему продовольственных развёрсток нужно построить не применительно к вероятным излишкам стихийно идущего производства, а применительно к тем заданиям, которые должны быть даны каждому с.-х. району, каждой волости, каждому хозяйству.

Не говорите хозяину, что ему сеять и как сеять; скажите, что вы у него хотите взять, обусловьте невыполнение этого требования „бичами и скорпионами“ в виде выполнения штрафных нарядов; заинтересуйте премией; покажите на примере совхоза, колхоза и на крестьянских полосах лучшие приёмы выполнения заданий, и вы постепенно овладеете производственным планом сельского хозяйства… Рынок явится организующим хозяйство фактором в капиталистический период его развития. Рынок в его современной форме явится основным средством государственного регулирования и в переходный период»[493].

Вот так, мы имеем случай ещё раз убедиться, как каждый всплеск военного коммунизма поднимал и волны новой экономической политики. Осинский и Богданов проявили себя как бы в качестве двух ипостасей того сложного и неоднозначного явления, которое именовалось — Троцкий. Ведь это Троцкий в своей мартовской записке в ЦК указал то противоречие между экономическими и принудительными методами развития сельского хозяйства, о которое будет биться государственная мысль в течение всего 1920 года. В этот период очередная задача экономического развития приносила с собой и варианты своего решения, и труд политика заключался в выборе между военно-коммунистическим и НЭПовским путём. Каждый из узловых моментов весны, лета и осени 1920 года мог стать поворотной точкой истории, но этого не случилось по ряду причин. Одна из них отражена в очередной статье Осинского, который, приняв вызов Богданова и аргументируя свою точку зрения, воспроизводит традиционные опасения, что

«находятся товарищи, которые предлагают заменить продовольственную монополию продовольственным налогом»,

тогда у крестьянина появятся излишки и стимул больше производить и развивать своё хозяйство. Осинского страшат не излишки в руках крестьянина: расширение потребления и разведение скота «вполне укладывается в систему государственной монополии». Он боится, что свободные излишки — это будет курс на восстановление свободной торговли, и почему-то отождествляет этот курс с

«крушением государственной принудительной заготовки в любой её форме»[494].

Такое рассуждение было бы вполне справедливым в 1918 года. Но всеми, в печати, на съездах, конференциях и где угодно признавался факт, что в 1919 года произошёл перелом в сознании крестьян. Сам Осинский пишет об этом же: деревня признала продовольственные, трудовые и прочие государственные повинности[495]. То есть она признала бы и налог, она уже требовала его. Но призрак возрождающегося из свободной торговли ненавистного капитализма оказался сильнее самих материальных доказательств, и только залпы антоновщины и Кронштадта сумели прогнать его прочь.

Одной стычкой полемика Осинского и Богданова, разумеется, не закончилась. Выступал в «Правде» Осинский, печатался в «Экономической жизни» и Богданов, но мы далее не будем самостоятельно следить за их дискуссией, а лучше обратимся к любопытным наблюдениям современника.

В февральском номере за 1921 год «Вестника агитации и пропаганды» уже известный нам М. Кантор помещает статью «Причины и сущность регулирования крестьянского хозяйства», в которой подвергает критике идеи Богданова, высказанные, им в первой, сентябрьской статье, и прослеживает их дальнейшую эволюцию. Он отмечает, что в последующих статьях Богданов уже постепенно соглашается с проектом государственного регулирования сельского хозяйства, оговорок с его стороны становится всё меньше и меньше и, наконец, в статье от 1 января 1921 года под заголовком «Декрет о великих обязанностях» Богданов уже активно поддерживает план вмешательства в крестьянское производство[496].

Несмотря на то, что изложение Кантора не исчерпывает всех нюансов позиции Богданова, несомненно, он точно уловил главное — эволюцию статей в «Экономической жизни» от оппозиции к признанию плана государственного регулирования. Партийный пропагандист подметил то, что по большей части ускользнуло от внимания историков, хотя полемика Богданова с Осинским неоднократно ими затрагивалась. Поэтому осталась нераскрытой причина эволюции Богданова, а это представляется более интересным и приводит к пониманию того, что произошла не просто дискуссия двух специалистов, а обнажился участок фронта скрытой борьбы двух экономических концепций.

Отметим прежде всего, что первая, наиболее критичная статья Богданова была помещена в «Экономической жизни» без всяких примечаний от редакции. Две последующие в декабре уже сопровождались сносками, что статья дискуссионная и редакция не согласна с автором. И далее, когда Богданов почти переходит к признанию точки зрения своего оппонента, вновь без сносок[497]. На наш взгляд, эти метаморфозы связаны с позицией, занятой редактором «Экономической жизни» Г. И. Круминым.

Крумин очень опасался разойтись с настроением руководства Совнаркома в процессе выработки решения по сельскому хозяйству. Сохранилась его записка, посланная в начале декабря секретарю Совнаркома Л. А. Фотиевой, где он пишет:

«Сегодня в СНК рассматриваются два вопроса, по которым мне в газете подчас с большим трудом приходилось устанавливать известную линию: о с.-х. политике (проект Наркомпрода) и о едином хозяйств[енном] органе (расширение прав Совобороны и т. д.). Для меня, как для редактора, было бы страшно важно быть в курсе этих вопросов».

И спрашивает о возможности присутствовать на заседании Совнаркома[498].

К этому времени в Совнаркоме ясно определилось положительное отношение к идее принудительного вмешательства в процесс крестьянского труда. Это же накладывает отпечаток и на ориентацию Крумина. Статьи Богданова в «Экономической жизни» с каждым разом всё более отклоняются от первоначального направления. Как заметил Кантор, последняя статья уже почти полностью поддерживала план государственного регулирования. Но она же стала одной из капель, переполнивших чашу терпения Президиума ВСНХ. И тут требуется небольшое отступление.

В течение 1920 года позиция Крумина менялась. В «Экономической жизни» изначально было сильно влияние Президиума ВСНХ, и Крумин старался следовать его точке зрения. В январе, перед III съездом Совнархозов, он самолично писал, что

«в деле заготовки продовольствия, основного сельскохозяйственного сырья придётся, без сомнения, пойти комбинированным путём, а не только путём компродовской развёрстки».

И по окончании съезда, принявшего ларинскую резолюцию, передовица «Экономической жизни» призывала к скорейшему внедрению в продовольственную практику

«тех новых методов и приёмов работы, которые намечены съездом»[499].

Но в период подготовки к IX партсъезду, по мере расхождения руководства ВСНХ с большинством ЦК и Лениным по вопросу о единоначалии и коллегиальности в управлении хозяйством, Крумин начинает посматривать через голову Президиума ВСНХ. Во время работы съезда он, наперекор Рыкову, провозглашает:

«Единоначалие во что бы то ни стало»[500].

В дальнейшем противоречия обостряются. Накануне II Всероссийского продовольственного совещания Крумин, по его же словам, «просаботировал» предложение ВСНХ о кампании против Наркомпрода и опубликовал передовицу с одобрением основ политики Наркомпрода и критикой ВСНХ в области заготовок сырья[501].

В начале осени в противостояние маленького редактора гигантскому ВСНХ открыто вмешивается Политбюро, которое на заседаниях 1 и 6 сентября обсудило вопрос о статусе и направлении «Экономической жизни». В результате Крумин обрёл мощную поддержку, и в дальнейшем в газете откровенно получает приоритет материалы компродовской и военно-коммунистической ориентации. Произошли существенные изменения в статусе газеты. До № 201 (11 сентября) она выходила с титулом — газета ВСНХ и Народных комиссариатов Финансов, Продовольствия и Внешней торговли. С очередного номера (12 сентября) он становится другим — газета экономических комиссариатов РСФСР: Высовнархоза, НКПС, Наркомпрода, Наркомзема, Наркомвнешторга, Наркомфина, Наркомтруда и ЦСУ. В этом, несомненно, обнаружилось принижение роли ВСНХ до ранга обыкновенного комиссариата.

26 декабря Крумин публикует свою очень резкую статью против ВСНХ под названием «Что это такое?», где очень едко высмеивал притязания ВСНХ стать единым хозяйственным органом и указывал ему место заурядного экономического комиссариата, ставя в пример деятельность Наркомпрода. Чтобы рассеять впечатление, будто мы отклонились от политики и углубились в банальные ведомственные дрязги, обратим внимание на другую статью, которая появилась в ответ на вопрос «Что это такое?» и которая подведёт итог нашим исследованиям в истории отношений ВСНХ и Наркомпрода в период военного коммунизма. Статьи эта помещена в «Экономической жизни» от 28 декабря за подписью Г. Сокольникова под заголовком «Единство экономического руководства».

Сокольников отчасти вступается за ВСНХ. Он пишет, что в обширной полемике по вопросу единого хозяйственного органа ещё не было рыцарей, начертавших на своих щитах защиту попранных прав Высовнархоза, который в 1917 году и был создан «именно как орган всеобъемлющего экономического руководства». Исходят по большей части из признания того факта, что нынешний ВСНХ есть только комиссариат промышленности. Чем же была обусловлена неудача ВСНХ как единого экономического центра? Этот вопрос имеет не только историческое, но и практическое значение.

Сокольников полагает, что ВСНХ по конструкции 1917 года должен был быть не просто «экономическим правительством», которое в программных речах прямо противопоставлялось Совету Народных Комиссаров как органу политической диктатуры. Высовнархоз выступал как грядущий наследник Совнаркома, как идеальный орган «управления вещами» (по терминологии Энгельса), в противоположность Совнаркому, который складывался, как орган классового пролетарского государства. Так называемые экономические комиссариаты — Наркомпуть, Наркомфин, Наркомпрод — были «приписаны» к Высовнархозу, но на деле их оторвала от органа управления вещами железная логика классовой пролетарской борьбы, поставив перед ними в наступивший период гражданской войны прежде всего задачи, связанные не с растворением классового государства в безгосударственном коммунизме, а с укреплением во что бы то ни стало, ценой любых жертв, классовой власти, завоёванной пролетариатом. Поэтому схема 1917 года, рассматривавшая все экономические комиссариаты как «мирные», чисто хозяйственные учреждения и отвлекавшаяся от их функций, как боевых органов государственной власти и насилия, была «утопической», понимая это слово в его лучшем смысле, т. е. не более как замечательным «просветом в будущем».

Сокольников противопоставляет ВСНХ другим наркоматам как учреждение в первую очередь хозяйственное. Но было бы абсолютно неправильным не упомянуть, что и Высовнархоз не стоял в стороне от классовой борьбы. Национализация промышленности, проведённая им в 1918–1920 годах, в корне подорвала экономическое могущество городской буржуазии. Вместе с тем производство требовало от нового хозяина тех же самых условий, что и от старых владельцев — экономической заинтересованности для всех своих участников. Классовые и политические перемены не освободили и не могли освободить материальное производство от того обстоятельства, что оно в конечном счёте имеет своей целью и источником общественную и частную выгоду.

Поэтому основой противоречий ВСНХ и Наркомпрода являлось прежде всего то, что Наркомпрод был органом классовой политики, оторванным от интересов производства и подчинённым политическим целям. Только во второй половине 1920 года, на заключительном этапе военного коммунизма, продовольственники обращают своё внимание на сельхозпроизводство и будут сразу вынуждены бросить свой инструмент классового расслоения деревни на бедняков, середняков и кулаков, который помогал экспроприировать имущие слои деревни, но ни в коей мере не способствовал росту сельской продукции.

Высовнархоз же изначально имел своей задачей развитие промышленности, поэтому вынужден был ставить во главу не политический волюнтаризм, а экономические интересы участников производства. Отсюда происходят его притязания на особую роль в экономике и борьба за единство экономической политики и объединение её на платформе интересов производства. Сокольников подтверждает:

«Единство деятельности „экономических“ комиссариатов возможно обеспечить только в той мере, в какой они действительно являются комиссариатами с чисто хозяйственными задачами, поскольку создаётся единство хозяйственных целей».

Отсюда и оппозиция ВСНХ военному коммунизму и близость его концепции НЭПу. Но всё же только близость. Стержнем идей, владевших умами в Высовнархозе, был товарообмен, т. е. предполагалось установить централизованный эквивалентный обмен между отраслями народного хозяйства, между государством и крестьянством. Это был не НЭП, не развитие рынка, а промежуточная ступень между ним и продуктообменом. Но как в 1918 году товарообмен оказался мостиком от торговли к продовольственной диктатуре, так и в 1920–1921 годах, он стал выполнять ту же роль, но уже для общества, идущего в обратном направлении. Вокруг этого стержня переплеталась поросль индивидуальных и групповых толкований конкретных условий товарообмена, начиная от Милютина, который предлагал произвольное, государственное определение соотношения товарных эквивалентов, и кончая Лариным, который настаивал на определении этого соотношения по ценам вольного рынка. И как в первом случае товарообмен неизбежно падал в лоно проддиктатуры, так во втором — следовал логический и реальный, как в 1921 году, прорыв в сторону свободного обмена, торговли. Линия Крумина и его публикации в «Экономической жизни» вызвали гнев Президиума ВСНХ, который на негласном заседании 3 января постановил: поскольку газета допускает резкое уклонение от позиций, занимаемых Президиумом по основным вопросам организационного строительства и хозяйственной политики, войти в Оргбюро ЦК с предложением о смене её редактора. В случае несогласия Оргбюро немедленно прекратить финансирование «Экономической жизни», прекратить высылку информационного материала и предложить газете снять штамп ВСНХ[502]. Впоследствии, 26 января, этот конфликт рассматривался на Пленуме ЦК, которому удалось смягчить позиции сторон.

Эта история явилась всплеском, который обнажил глубинное противостояние двух экономических тенденций. В то время в тесном союзе с ВСНХ выступал Наркомзем. У них имелось множество общих интересов, и НКЗ, как ведомство, связанное с интересами производства, имело также немало противоречий с Компродом. Статьи Богданова, видного работника Наркомзема, по всей видимости, не были отражением исключительно его личной точки зрения, очевидно, они явились совокупным ответом производственных ведомств на попытки расширить сферу принуждения в сельском хозяйстве. И эволюцию статей Богданова также нельзя отнести полностью на его счёт, ибо он, скорее всего, поступил как Галилей со своими инквизиторами. В брошюре к Всероссийскому съезду губземотделов и агрономических деятелей, которая вышла в 1921 году до X съезда РКП(б), Богданов вновь заявляет, что «земля вертится»:

«Изъятие излишков без плановых производственных заданий является… дезорганизующим производство методом воздействия на крестьянское хозяйство… Таким образом, не только в целях создания единого хозяйственного плана, но и исходя из интересов сельскохозяйственного производства, мы должны принять все меры к установлению твёрдых и определённых производственных заданий крестьянскому хозяйству»[503].

В дискуссии по государственному регулированию сельского хозяйства принял участие и сам нарком земледелия С. П. Середа. 18 ноября он опубликовал в «Известиях» свои комментарии по поводу статьи профессора И. Михельсона «Важное предостережение», в которой профессор указывал на возможный в ближайшем будущем цикл засушливых лет и советовал начать подготовку к этому испытанию природы.

Середа осторожно намекал, что при огромном преобладании мелкого крестьянского хозяйства принудительное начало должно сочетаться с системой хозяйственно-стимулирующих мер (для пояснения и мы скажем несколько слов о том, какое значение имели перечисленные декреты). Принятый по инициативе НКЗ декрет ВЦИК и СНК об увеличении размера землепользования в трудовых хозяйствах от 27 мая 1920 года многие называли «кулацким». Он предусматривал закрепление за прогрессивным трудовым хозяйством всего того количества земли, которое находится в их фактическом пользовании, «хотя бы это количество земли было выше установленных для данного района норм наделения землёю». Декрет от 27 мая стал одним из немногих пятнышек альтернативной политики, иногда проступавших на теле военного коммунизма.

То же самое относится и к постановлению СНК от 12 октября о мерах по увеличению посевов льна и конопли. В разработке этого постановления, начатой по инициативе ВСНХ, активно участвовал и сам Середа. Оно устанавливало различные льготы льноводам и коноплеводам, в том числе и по декрету от 27 мая, плюс к тому — приоритеты в снабжении семенами, машинами и инвентарём. Продорганы обязывались снабжать селения и колхозы, увеличившие посевы льна и конопли, в договорном порядке продуктами продовольствия и предметами широкого потребления. Некоторые исследователи признают это постановление в числе первых ласточек НЭПа, что совершенно справедливо. После ряда проигранных сражений здесь ВСНХ берёт небольшой реванш у Компрода, подводя мину под безликий порядок так называемого общегосударственного снабжения и заставляя заботиться о производстве путём развития экономических стимулов.

Помимо экономического стимулирования Середа предложил ещё один путь привлечения крестьянства в социалистическое строительство:

«Наиболее соответствующей организационной формой для такого участия мелкого крестьянского хозяйства является сельскохозяйственная кооперация, которая может сыграть крупную роль в деле поднятия производительности и обобществления крестьянского хозяйства».

Обратим особенное внимание на то, что здесь речь идёт об участии именно мелкого крестьянского хозяйства через различные кооперативные формы. Такого рода кооперация — потребительская, производственная, сбытовая, кредитная и др. — широко охватывала крестьянские хозяйства в России, но в 1919–1920 годах была практически ликвидирована, так как тогда было признано, что целью такой кооперации является развитие индивидуального, частного хозяйства со всеми вытекающими социально-политическими последствиями. Середа намекает на развитие чего-то подобного, а не выдвигает идею пресловутой сплошной коллективизации, что, кажется, вполне не было понято ни современниками, ни историками.

Богданов в упомянутой брошюрке говорит в унисон с Середой, сетуя на то, что советский период строительства, уничтожив экономическую и агрономическую сущность крестьянской кооперации, положил начало ликвидации общественной агрономии.

«Кооперативный рычаг, на котором базировалась агрономия, поднимая производительность хозяйства; — этот рычаг развития самодеятельности и стимулирования интенсификации — был выбит из рук агрономии».

Агрономам осталось только «культурничество» да ещё постоянные нарекания в никчёмности и саботаже[504].

Наркомзем вначале встал в явную оппозицию проекту принудительного регулирования крестьянского хозяйства. Очевидно, по поручению один из его пишущих работников Б. Н. Книпович спешно издал брошюру «Очерк деятельности Народного Комиссариата Земледелия за три года», в которой сделана попытка противопоставить Осинскому и Наркомпроду нечто своё, наркомземовское. Книпович повторяет уже известные по Богданову мысли:

«Только в случае создания стимула к максимальному увеличению сельскохозяйственной продукции мы можем получить развитие производительности сельского хозяйства в России. Только при этих условиях возможно говорить о едином плане, о государственном работнике на государственной земле, работающем по единому хозяйственному плану»[505].

Не случайно также сообщается, что в Наркомземе уже имеется особая комиссия по организации сельского хозяйства, работающая под председательством Середы и его заместителя члена Коллегии НКЗ И. А. Теодоровича.

Ещё один член Коллегии НКЗ В. В. Кураев, будучи в Пензе 8 октября, выступая на губернской партконференции по земельному вопросу, говорил:

«Неправы те товарищи, которые слишком много надежд возлагают на одно принуждение»,

необходимо создание новой кооперации путём самодеятельности крестьянских масс[506].

Наркомземовская оппозиция проекту государственного принуждения в сельском хозяйстве продолжается и после того, как идея Осинского сходит с газетных полос в государственные коридоры и начинается непосредственная разработка декрета.

Проект Осинского логично вытекал из представлений о «незыблемости» хлебной монополии и продовольственной диктатуры. Другого вывода из этого силлогизма попросту быть не могло. Поэтому Наркомпрод признаёт в нём родное дитя. Как писал Осинский, с «обсерватории Наркомпрода» было видно, что

«надо не „плакать“ о вредном влиянии хлебной монополии и беспомощно хвататься за старые стимулы, а „понимать“, что к новой форме продуктообмена нужно добавить новую форму производства — систему государственного регулирования крестьянского хозяйства»[507].

Но к изречению Осинского стоит добавить, что хотя обсерватория Наркомпрода и обладала мощным телескопом, однако её башню с 1918 года заклинило, и оттуда смотрели только в сторону продовольственной диктатуры.

Теоретик Компрода Свидерский взял под защиту Осинского от нападок наркомземцев, упрекал Середу за «робкость». Работники Наркомзема ставят вопрос о поднятии производительности сельского хозяйства «в „связи“, с чем-либо, — писал Свидерский, — между тем вопрос надо ставить прямо — о государственном регулировании крестьянского сельского хозяйства»[508]. Тут он совершенно не заметил постороннего предмета в собственном глазу. Если НКЗ рассматривал государственное регулирование в связи с кооперированием и механизацией сельского хозяйства, то и продовольственники отнюдь не были свободны от обстоятельств. Только каждый выбирал то, что ему было ближе. 20 ноября «Бюллетень Наркомпрода» писал по поводу проекта Осинского, что тот ставит вопрос социалистического строительства в деревне в связи с государственной монополией снабжения.

Вначале проект проходил стадию обсуждений на Коллегии Наркомпрода. 9 октября Коллегия одобрила первоначальный вариант тезисов Осинского, и после доработки на заседании 28 октября они были приняты с тем, чтобы на их основе в двухнедельный срок был представлен проект постановления Совнаркома с заключением Наркомзема. Тезисы предусматривали завершение текущей продовольственной кампании в основном к середине января 1921 года с тем, чтобы далее всеми силами продовольственного аппарата обрушиться на создание государственного семенного фонда и прочие задачи по организации засева полей по принципу развёрстки «во исполнение выработанного плана»[509].

27 ноября состоялось совместное заседание коллегий Наркомпрода и Наркомзема, которое рассмотрело выработанный Наркомпродом проект. На заседании Середа очень осторожно высказывал известные опасения о пределах государственного нажима в отношениях с крестьянством и настаивал на необходимости трудовой сельхозкооперации, которая бы предоставила возможность регулировать сельское хозяйство. Однако его недостаточные принципиальность и последовательность позволили Свидерскому, Брюханову и Осинскому исказить его идею, приписав Середе стремление к немедленной коллективизации[510]. Уловка удалась, и даже историки, обращаясь к их дискуссии, клеймят наркома земледелия как сторонника форсирования коллективизации, хотя это совершенно неверно.

Окончательного согласования не получилось, и проект декрета в редакции Наркомпрода с особыми пометками Наркомзема 3 декабря поступил в Совнарком Ленину. Возражения Комзема сводились к следующему: государственное вмешательство в крестьянскую экономику предусматривалось только на 1921 год, также из текста решительно вычеркнуты все упоминания о ссыпке семенного хлеба по усмотрению продорганов в государственные хранилища[511].

Поступив к Ленину, проект начинает претерпевать существенные изменения. Осинский впоследствии вспоминал по этому поводу.

«В ряде статей я выдвинул систему государственного регулирования крестьянского хозяйства, как единственно возможный выход в пределах военного коммунизма. Ленин весьма заинтересовался моими соображениями. Он поддержал и практические выводы из них (попытку поставить земледелие в плановое русло), энергично возражая, однако, против элементов принудительности в этих выводах»[512].

Предложенный продовольственниками проект имел сильную ведомственную окраску и делал ставку почти исключительно на администрирование. Его обсуждение в Совнаркоме 4 декабря придало дальнейшим работам несколько иное направление — в сторону большей агитационности, политической гибкости и некоторого компромисса с крестьянством. Решено было подкрепить декрет авторитетом Всероссийского съезда Советов. Для его подготовки к VIII съезду Советов Совнарком постановил создать комиссию, куда входил бы и один старательный крестьянин-середняк. По предложению Ленина комиссии указывалось: предусмотреть большее участие крестьян в низших органах по руководству посевной кампаний — посевкомах, выбросить пункты об отобрании семян и административных взысканиях, подготовить широкую агитационную кампанию и т. д. Руководство работой комиссии поручалось Середе.

Однако Середа так и не признал до конца идею принудительного регулирования крестьянского хозяйства. Как наркому земледелия ему полагалось сделать доклад на съезде Советов о состоянии сельского хозяйства и его государственном регулировании в соответствии с вносимым проектом. Середа несколько раз представлял тезисы своего доклада, 9 декабря — на Пленум ЦК и впоследствии ещё дважды — непосредственно Ленину. ЦК отверг первый вариант тезисов, аналогичная судьба постигла и последующие варианты. Судя по второй и третьей редакции тезисов, его расхождения с готовящимся проектом весьма значительны. Середа всячески избегает слов о принуждении и регулировании, предпочитая говорить о «помощи» и «воздействии», твердит о сугубой осторожности, настаивая на ограничении мероприятий по принудительному засеву полей только в 1921 году. Доминирует мысль о том, что государственное воздействие на крестьянское хозяйство может быть достигнуто при условии организации крестьянских хозяйств в производительные товарищества. Обобществление всего сельского хозяйства составляет главную цель нашей земельной политики, считает Середа, но одновременно он полагает необходимым остановить количественный рост совхозов и колхозов, которые не показали себя жизнеспособными, а искать выход в организации «всевозможных производительных товариществ или кооперативов», «сельские, волостные советы должны взять на себя организацию и управление крестьянским хозяйством».

Предусматриваются некоторые мероприятия и по экономическому стимулированию крестьянского труда. Во втором варианте Середа пишет:

«Гос. помощь крестьянскому хозяйству должна быть направлена прежде всего на то, чтобы остановить дальнейшее ухудшение положения крест. хоз. и помочь ему ввести необходимые улучшения, заинтересовывая его в применении более правильных приёмов ведения хозяйства и в увеличении производства необходимых продуктов продовольствия и сырья, путём предоставления технических средств производства, всяческого поощрения и всевозможных льгот».

В третьем варианте, где предусматривается организация крестьянских общественных запашек под руководством агрономов с использованием улучшенной техники и новых севооборотов, обнаруживается подобие налога:

«Селения, которые заведут такие запашки, получают в свою пользу часть урожая с этих участков (размер которой устанавливается в каждом отдельном случае, причём доля урожая, поступающая крестьянам, повышается с увеличением урожайности), которая не подлежит зачислению в развёрстку и никакому другому принудительному отчуждению»[513].

Тезисы Середы с любой точки зрения мало соответствовали критической ситуации в сельском хозяйстве; страдали расплывчатостью и не имели чётко выраженного главного принципа: либо государственное принуждение, либо налог, новая экономическая политика. В то же время отрицание Середой универсальности государственного принуждения предопределило его дальнейшую судьбу, в декабре он совершенно отошёл от дел, заболел воспалением лёгких, и в начале 1921 года главой НКЗ назначается Осинский. В самом Наркомземе также совершается перелом. 17 декабря собрание коммунистов Центрального управления НКЗ по докладу о земельной политике принимает резолюцию, где заявлялось о признании декрета, вносимого на утверждение VIII съезда Советов[514]. В тот же день ЦК назначил докладчиком на съезде замнаркомзема Теодоровича и образовал комиссию в составе Ленина, Преображенского, Теодоровича, Середы, Кураева и Муралова для выработки тезисов к докладу. 21 декабря тезисы были опубликованы в «Известиях».

Проект самого декрета о мерах укрепления и развития крестьянского сельского хозяйства по докладу Осинского был утверждён Совнаркомом с некоторыми поправками ещё 11 декабря. А чуть ранее, 7 декабря, радиограмма Председателя СНК и Народных комиссаров земледелия и продовольствия оповестила все губисполкомы, губземотделы и губпродкомы о разработке к съезду Советов постановления «по засеву полей и в связи с этим о мерах укрепления и развития сельского хозяйства». Там же излагались основные направления проекта и предлагалось принять меры к широкому их обсуждению.

Но в провинции уже начались дискуссии о проблемах развития сельского хозяйства, отчасти возбуждённые публикациями в центральной прессе, отчасти под влиянием необходимости, поскольку вопрос объективно назрел. Московские споры приобретали в провинции своеобразное, порой неожиданное отражение и понимание. Так, на общегородском собрании Уральской парторганизации 15 декабря член губкома Степанов резюмировал:

«В деле поднятия сельского хозяйства есть две точки зрения: одна (Осинского) — всё дело поставить на военную ногу, вторая (Середы) — дать крестьянам возможность самоорганизации (коммуны, артели, товарищества). Совнарком даёт среднюю линию — организация комитетов содействия сельскому хозяйству»[515].

Материалы губернских и уездных парторганизаций за этот период дают аналогичную картину мнений, что и в центре, в некоторых случаях с более сильными акцентами по одной из трёх точек зрения. Первая — поддержка идеи государственного вмешательства в крестьянское хозяйство. Вторая — зачастую очень упрощённая и гипертрофированная линия на коллективизацию[516].

И третья, наиболее для нас интересная, выразилась в поисках путей экономического стимулирования сельского хозяйства. Там, где эта точка зрения проявлялась, можно отметить процесс постепенного приближения к идее натурального налога.

В частности, на 10-й Владимирской губпартконференции в середине ноября обнаруживается характерное для второй половины 1920 года изменение отношения к социальным слоям в крестьянстве. Докладчик по продовольственному и сельскохозяйственному вопросам заявил, что

«нужно бороться против вновь появившегося в деревне специфического элемента бедноты зимогорского свойства, который не хочет работать, а предпочитает пользоваться помощью государства на правах неимущих».

Необходимо держать курс на старательного хозяина, а не на бездельника, поглощающего продукты производителя, считал он[517].

В прениях определились различные точки зрения, в том числе и о продолжении курса на уравнительность, коллективизацию обработки земли и государственное планирование. На что докладчик Богомолов в заключительной речи отреагировал резко отрицательно: речь идёт не об уравнении крестьян, а о выравнивании государственной политики в отношении крестьянства. Предполагаемые производственные планы для сельского хозяйства, пока оно остаётся мелкобуржуазным, вряд ли применимы.

«Здесь возможен только путь воздействия на массу этих собственников, выработанный путём известного соглашения с производителями».

В Вятской губернии на июньской конференции Нолинской уездной парторганизации сокрушались, что развёрстку выполнили, а семян не осталось, вопрос недосева — самый главный и больной[518]. Эта растущая «боль» стала причиной обострённого обсуждения продовольственной политики на ноябрьской конференции, по ходу которой между отдельными критическими замечаниями прорывались и такие заявления, что продовольственную политику вообще нельзя назвать правильной. Ряд выступавших, в том числе и председатель укома Коровкин, настойчиво проводили идею «разверсток-заказов» с целью заинтересовать середняка в улучшении его хозяйства. Другие возражали: единственный путь улучшения сельского хозяйства — принудительная коллективизация, но она возможна только при получении машин. Сейчас же выход — это государственное вмешательство в крестьянское хозяйство. Коровкин не сдавался:

«Если мы будем давать крестьянам заказ на продовольственные продукты, то крестьяне сами озаботятся поднятием своего хозяйства, применением машинной обработки, требуя машин от государства».

Нетрудно увидеть в этой развёрстке-заказе прообраз натурального налога.

Как и во Владимире, в Нолинске очень сильно проявилась перемена социальных симпатий. Некоторые высказывались весьма резко:

«Бедняку для поднятия его хозяйства было дано всё: улучшенная земля, лошади и др. скот, а также полная возможность с известными преимуществами вести хозяйства коллективным образом. Улучшилось ли хозяйство бедняков? — Нет. Кто вступал в коммуны? — Середняк-труженик. Не довольно ли равнять, дабы не вынудить середняка вести хозяйство так, чтобы хватило только про себя, как это делает бедняк, ничуть не расширяя площадь засева… Надежды сов. власти на бедняка за 3 года действительно не оправдались… Вся опора сов. власти только на середняка»[519]

и т. п.

Что ещё очень характерно, несмотря на преобладающие критические настроения, резолюции на этой конференции были вынесены самые верноподданнические — о безоговорочной поддержке политике развёрстки и за

«немедленное и последовательное проведение коммунизма в области сельского хозяйства».

А. И. Свидерский, подводя итоги обсуждения по своему ведомству, писал перед открытием VIII съезда Советов, что по вопросу об обязательности засева и улучшении обработки земли разногласий нет:

«Все губпродкомиссары сходятся на признании необходимости государственного регулирования засева полей и применения улучшенных методов ведения сельского хозяйства».

Даже в Сибири и на Украине это не отрицается[520].

Можно было бы согласиться со Свидерским, если бы не подозрение, что он впадает в односторонность. То есть выхватывает из противоречивого процесса только одну сторону и абсолютизирует её, не желая замечать другой, которая как тень следовала по пятам триумфального шествия идеи государственного регулирования. Мы уже убедились, что она вполне уживалась в сознании владимирских и вятских коммунистов с мыслями о необходимости и экономического стимулирования. И если в этом и есть противоречие, то нет никакого недоразумения.

Несмотря на принципиальное отличие, государственное регулирование вовсе не исключает свободного обмена, а, как показывает опыт, в конечном счёте есть необходимое дополнение к его достоинствам и недостаткам. Голодный 1921 год, первый год НЭПа, служит убедительным примером развития свободного обмена наряду с политикой активного государственного вмешательства. И в конце 1920 году было бы нелепо предполагать, что государство может устраниться от разрешения сельскохозяйственного кризиса. Поэтому идея регулирования сельского хозяйства была естественно встречена на местах, но, «опускаясь» туда из московских кабинетов, она приобретала несколько иное, более реальное содержание.

Один пример. Свидерский упоминает, что и в Сибири также признана необходимость государственного регулирования засева полей и применения улучшенных методов обработки. Но не так всё просто. Известен доклад заведующего Омским губземотделом В. Кривощекова члену Сибревкома, уполномоченному Наркомзема по Сибири В. Н. Соколову, озаглавленный «О мерах укрепления крестьянского сельского хозяйства в Сибири». Там очень обстоятельно и детально расписаны возможности применения будущего декрета о государственном регулировании, различные таблицы и расчёты свидетельствуют о самом серьёзном намерении регулировать сибирского мужика. Но центром этого 42 страничного документа являются несколько строк, которые гласят, что всё намеченное очень хорошо, однако:

«В целях увеличения посевной площади и создания экономической заинтересованности у крестьянских масс следует признать необходимым заблаговременное определение и объявление населению количества хлебной развёрстки каждого района в виде определённого подесятинного прогрессивного хлебного налога. Причём устанавливая прогрессивно увеличивающийся хлебный налог при большой посевной площади в целях сохранения экономической заинтересованности крестьянства при больших посевах и для увеличения посевной площади — допустить оставление излишков в полное распоряжение хозяина (без права вывоза по железной дороге) после выполнения им развёрстки и закрепления семенного материала будущего года»[521].

Представление о возможности и необходимости государственного вмешательства в сельское производство есть очень важная особенность многих НЭПовских проектов. Она показывает, что переход к продналогу не противопоставлялся, а сочетался с замыслом государственного регулирования. Это же отчасти (!) помогает понять, почему постановление «О мерах укрепления и развития крестьянского сельского хозяйства» было принято VIII Всероссийским съездом Советов единогласно.

Вверх

VIII Всероссийский съезд Советов

Оценка постановления, принятого VIII съездом Советов, разделила отечественных историков на два лагеря. Одни оценивают его как последний, грандиозный акт военно-коммунистического периода. Другие более склонны видеть в нём отход от военного коммунизма и первый шаг к новой экономической политике. Причём наблюдается закономерная особенность, второе течение имеет тенденцию не замечать или искать иной смысл в неоднократных признаниях самого В. И. Ленина об ошибочности имевших место расчётов непосредственного перехода к социализму, к коммунистическим отношениям. Эти признания не укладываются в концепцию исключительной обоснованности и своевременности правительственных решений по переходу к новой экономической политике. Думается, что наиболее веско эта концепция была высказана ещё в кратком курсе истории ВКП(б), где умалчивается о ленинских критических оценках последнего этапа военного коммунизма и безоговорочно утверждается тезис о вынужденности и необходимости военно-коммунистической политики на всём отрезке его существования.

Иные историки осторожно говорят, что ни та, ни другая точка зрения не получила достаточного обоснования. Осмелимся утверждать — и не получит, если не будет преодолён метафизический подход. Оставаясь на прежних позициях, исследователи будут копить всё новые и новые аргументы в защиту той или другой точки зрения, и дело с места не сдвинется. Споры о сущности порождены внутренней противоречивостью объекта — постановления VIII съезда Советов. Сам Осинский был одним из первых, кто преподал образец неоднозначной оценки своего собственного детища. Выше уже приводился отрывок из его автобиографии, где он характеризует идею государственного регулирования как «единственно возможный выход в пределах военного коммунизма». Но в более раннем сочинении, когда свобода анализа ещё сковывалась политическими соображениями, необходимостью сглаживать углы, Осинский подносит увеличительное стекло к одному параграфу постановления, где говорилось о премировании за улучшение хозяйства, и делает вывод:

«Съезд, следовательно, уже намечал новый шаг по пути к ограничению продовольственных требований государства от крестьянства. Позже это ограничение было установлено в ясном и удобном виде — в виде натурального налога»[522].

Устанавливать родство постановления VIII съезда с НЭПом через весьма расплывчатый пункт о премировании, который ничем особенным не отличается от множества подобных пунктов, рождавшихся и угасавших в 1919–1920 годах, — это явная натяжка. На наш взгляд, есть более существенное доказательство. Идея государственного регулирования крестьянского хозяйства изначально базировалась на признании длительного существования мелкого крестьянского земледелия, отсюда было никуда не деться от признания развития именно частнособственнического хозяйства. Правда, признание это получило чудовищное искажение стремлением во что бы то ни стало сохранить государственную монополию на продукты питания. В своих статьях Осинский постоянно сворачивает у мостика, ведущего к признанию товарного хозяйства, ищет обходного брода и тонет в теоретических ухищрениях. «Крепкое» индивидуальное хозяйство отрицает, останавливает взор на середняке, призывает на помощь «здоровый хозяйственно-трудовой инстинкт», говорит о «хозяйственном» крестьянине, и наконец появляется любопытная экономическая категория с психологическим уклоном — «старательный крестьянин». «Старательному крестьянину» был отведён небольшой срок жизни, всего полгода, но за это время он успел активно утвердиться в государственном лексиконе. Сам Ленин берёт его на вооружение и из всех подготовительных документов к VIII съезду старательно вычёркивает всякие намёки на социальную градацию внутри крестьянства, оставляя везде «старательного крестьянина».

Вообще, судя по этим же документам, смысл изменений, внесённых благодаря Ленину в постановление о мерах укрепления и развития крестьянского сельского хозяйства, заключался в поиске формулы максимальной инициативы и самодеятельности крестьянства в рамках государственного планирования, затушёвывание принудительной сущности постановления и агитационный упор на «помощь» государства крестьянству. Некоторые маленькие хитрости по части этого выдаёт нам переписка Осинского с Лениным в первых числах января 1921 года. Осинский, только что вставший во главе НКЗ, пишет:

«Я совершенно усваиваю Ваши соображения о важности политического момента и необходимых мер подчёркивания помощи. Но тон помощи, думаю, надо дать другой. Он был до сих пор, так сказать, филантропическим тоном. Не вдаваясь в полемику с прошлым, надо сделать НКЗ ведомством бережливого сельского хозяина, а не плачущего и клянчущего хозяйчика. Как ведомство НКЗ будет отовсюду требовать всё, что нужно бережливому хозяину, настоящему производителю, и всячески охранять его интересы, совпадающие с государственными»[523].

Признание крестьянина-хозяина на VIII съезде Советов во многом подготовило почву для признания на X съезде РКП(б) и его особенных интересов, а не только «совпадающих с государственными». Всё же эта сторона постановления о мерах укрепления и развития крестьянского сельского хозяйства не даёт серьёзных оснований считать его в целом первым шагом к новой экономической политике. Суть НЭПа — в развязывании свободного обмена. Постановление же VIII съезда есть широкомасштабная попытка в новых, мирных условиях, ценой любых возможных уступок сохранить систему продовольственной диктатуры и монополии и вдобавок подчинить государственной воле и сам процесс сельского производства. По всем статьям это не что иное, как усиление роли государственной власти в обществе и экономике. В этом главное содержание и та ось, вокруг которой завертелось бы всё дело, стряхивая прочь надуманные украшения и обнажая принудительную суть.

Убедительным свидетельством в пользу военно-коммунистического характера его решений служит сам съезд. Не составляет особого секрета то, что представители меньшевиков и эсеров прямо ставили на пленарных заседаниях съезда вопрос об изменении продовольственной политики. Выступавший от РСДРП Ф. И. Дан сказал, что:

«продовольственная политика, основанная на насилии, обанкротилась, ибо хотя она выкачала триста миллионов пудов, но это куплено повсеместным сокращением посевной площади, достигшим почти одной четверти прежних засевов, сокращением скотоводства, прекращением посевов технических растений, глубоким упадком сельского хозяйства и выкачиванием из деревни хлеба, в результате чего — так же как прежде выкачиванием податей — мы разрушили ту основу, на которой только и может существовать наше на три четверти крестьянское хозяйство. И теперь, когда этот факт обнаружился, переносить эту политику насилия из области выкачивания продуктов крестьянского труда в область крестьянского производства совершенно недопустимо…»[524]

Далее по ходу съезда представители партий меньшинства — эсеров, левых эсеров, РСДРП и Бунда — неоднократно заявляли и вносили на голосование положения о замене реквизиционной продовольственной политики продовольственным налогом, но всё это было съездом отвергнуто.

Этот факт меньшевистско-эсеровской инициативы оказался очень скользким местом для советской историографии. В некоторых случаях он откровенно замалчивается или же ему даётся совершенно неубедительное объяснение, что этим самым-де они хотели подорвать Советскую власть. Наверное, правильней всё же признать, что небольшевистские социалистические партии, не облечённые властью и не охваченные идеями непосредственных скачков в социализм, в тот момент оказались ближе к насущным интересам русского крестьянства. Кроме того, даже если предположить, что выходка меньшевиков и эсеров есть «троянский конь», вредительство, то к какой уголовной статье отнести тогда полемику на коммунистической фракции съезда? А о ней молчат даже те исследователи, которые в архивах прикасались к её стенограммам.

Прежде, чем и мы заглянем в них, полезно обратить внимание на один документ, который многое объяснит по поводу того, почему социалисты остались на съезде в одиночестве. 20 декабря Пленум ЦК РКП(б) принял следующее предложение Ленина:

«1) ЦК вменяет в безусловную обязанность всех ведомств держаться впредь строжайше такого порядка, чтобы все сколько-нибудь серьёзные законопроекты и резолюции, подлежащие голосованию на Всероссийском съезде Советов, вносились заблаговременно в СНК. 2) ЦК вменяет в безусловную обязанность всех членов партии вносить все предложения съезду Советов предварительно на обсуждение фракции РКП 8-го Всероссийского съезда Советов»[525]

Коммунисты, будучи связанными партийной дисциплиной, на пленарных заседаниях съезда отмалчивались, но на фракции поднималась буря страстей. Не один день обсуждался и вопрос о политике по отношению к крестьянству. Особенно активно на заседаниях съезда выступал против меньшевиков и эсеров Л. С. Сосновский, на фракции же он сам принимал на себя их функции:

«Когда на глазах всей России губят миллионы пудов картошки, когда, например, заготовляемый по развёрстке скот держится много месяцев… тощает, гибнет, падает и все крестьяне видят, как обращаются с этим добром, и тогда мы можем с тов. Лениным ходить по деревне, взывать к сознательности, рачительности и т. д. Всё это будет как о стену горох (аплодисменты)… Нам сейчас, само собою, разумеется, скажут, что мы слабы, что транспорт слаб и т. д., но я хочу обратить внимание, что деятельность Наркомпрода абсолютно не подвергается критике и осуждению именно потому, что гипноз слов „продовольственная диктатура“ сковал уста, перья и умы всей партии (аплодисменты)».

Затем Сосновский поддержал соображения Ханова — увязать вопрос о поднятии сельского хозяйства с вопросами продовольственной кампании[526].

Стенограмма комфракции сохранила следы некоей организации против линии ЦК. На заседании 21 декабря группа коммунистов настойчиво пыталась провести в президиум фракции и в список президиума съезда председателя Нижегородского губисполкома А. М. Ханова[527]. В. И. Невский так характеризовал Ханова в своём докладе ЦК:

«Это полуинтеллигент, с хорошей теоретической подготовкой, с большим организационным талантом, член партии с 1906 года, безукоризненно честный человек, очень просто живущий и неустанный работник»[528].

Его выступление на фракции 24 декабря фактически явилось содокладом. Ханов заявил, что в официальных докладах Теодоровича и Осинского вопрос ставится неправильно. Он подаётся под углом зрения посевной кампании, надо же брать шире — в порядке поиска методов взаимоотношения государства и единоличного крестьянства. Должна быть намечена длительная система взаимоотношений.

«А здесь говорят о создании посевных комитетов, которые создадутся и умрут так же, как создавались и умирали бесконечные другие комитеты».

Признавая длительное существование крестьянского хозяйства, необходимо решить, как привязать единоличные хозяйства к единому хозяйственному плану страны.

«Как к этому приступить? Здесь приходится определённо сказать, каковы обязанности перед государством этих мелких собственников, каковы требования государства к этим единоличным собственникам в принципе. Они должны быть выражены в определённом минимуме трудовых требований государства к единоличным собственникам. Корректирование должно быть в отношении наиболее крепких собственников, крестьян кулаков и середняков. Вот основа экономических взаимоотношений».

Ханов поддержал резолюцию одного из уездных съездов, предложенную крестьянами, где содержалось требование замены произвольной развёрстки продовольственным налогом, и подчеркнул, что это требование сходно с мыслями, которые высказал на съезде эсер Вольский.

«Но разве социализация земли, которую предлагали с.-р., не сходна была с мыслью Вольского, Чернова. Про эту социализацию, учитывая объективную обстановку, ближайшие перспективы социалистического строительства, Ленин сказал: „Дайте социализацию, мы наложим штемпель, и убирайтесь к чёрту“. Разве не так было сделано?»…

«Вторым важным моментом является такое обстоятельство. Говорят о стимулах, все пишут о стимулах, а ищут где-то вне наших отношений, хотят найти в танках, привозных машинах и т. д. Вот где эти стимулы в основном, а потом уже стимул превходящий извне как дополнение»[529].

Высказывались и опытные продовольственники. А. Х. Шлихтер, будучи в то время председателем Тамбовского губисполкома и находясь под впечатлением «антоновщины» заявил:

«В 1918 году было своевременно и необходимо издание декрета о продовольственной диктатуре. Без этого продовольственного вопроса мы бы не решили. В то время это было не только уместно, но даже необходимо. Но после того, когда продовольственная диктатура и по её посредстве комитеты бедноты сделали своё дело, когда они выросли, когда о головотяпстве не могло быть и речи, вопрос о продовольственной диктатуре находится на такой плоскости, что его формально не отменяют. Но фактически не оказывается возможности считаться с продовольственной диктатурой»[530].

По всей видимости, тамбовский опыт навёл Шлихтера на мысль о своевременности отмены продовольственной диктатуры ещё в начале 1919 года. Далее он категорически высказался против создания новых органов на местах — посевкомов и призвал отвергнуть законопроект, внесённый на съезд.

Делегат Малютин (возможно, башкирский нарком продовольствия, который был известен своей непреклонностью в продовольственных делах, и одно время башкирские коммунисты обвиняли его, не без основания, в подрыве сельского хозяйства и голоде, поразившем Башкирию в 1921 году) признал, что продовольственная политика приводила к разрушению крестьянского хозяйства. Требуется видоизменить развёрстку.

«С моей точки зрения, развёрстку при государственном регулировании сельского хозяйства следовало составлять не позже 1-го февраля, чтобы при таких условиях крестьянин великолепно знал, что это является продолжением нашего основного метода развёрстки, как метода проведения мелкобуржуазной повинности. Крестьянин мог бы наметить, какое количество в порядке государственного принуждения пойдёт в общегосударственный котёл и какая часть будет распределена на местное хозяйство и, в частности, на его единоличное собственническое хозяйство»[531].

Таковы были некоторые из выступлений коммунистов за новую экономическую политику, которые на фракции прозвучали очень веско и не встретили открытого обоснованного отпора. По большей части те, кто не высказывался за налог, предпочитали вообще не касаться этой темы. Впрочем, «местный» работник Андреев оставил нам образец наиболее ходкой аргументации против.

«Не слишком ли большой аванс даём мы середняку-старателю? — спрашивал он. — Это „детская болезнь правизны коммунизма“».

Он был не согласен с теми, кто предлагает налог — меньшевистскую программу и т. д.[532]

Поскольку выступления в пользу налога были во многом стихийными, не имели общей платформы и выработанной резолюции, это дало возможность докладчикам Теодоровичу и Осинскому абсолютно их проигнорировать. В. И. Ленин, выступавший вскоре после Ханова, повёл себя в том же духе:

«Я не вижу ничего конкретного и делового в предложении, которое делал тов. Ханов»[533]

— скупо заметил он. По всей видимости, в период VIII съезда Советов эволюция его взглядов достигла точки «старательного крестьянина», но не перевалила через неё. Однако комфракция в большинстве оказалась ещё более консервативной, Ленину пришлось, используя авторитет ЦК, горячо отстаивать принцип премирования индивидуальных хозяев, уже было отвергнутый ею.

Несмотря на то, что предложенное постановление по сельскому хозяйству было принято единогласно, единства на съезде не было. Сохранились записки, полученные Лениным от делегатов; в одной, например, заявлялось о необходимости развёрстки до посевной кампании,

«тогда посевная площадь увеличится сама собой. Нужно считаться с собственнической психологией крестьянства, комитеты действия и содействия безжизненны»[534].

А в другой строго спрашивалось: чем руководствовался Совнарком, допуская в законопроект параграф о поддержке старательных хозяев.

«Ведь до сих пор лучшими хозяевами оставались кулаки, богатые. Неужели мы будем отказываться от единственной цели обобществления хозяйств, коммун и совхозов, о которых в законопроекте ничего не сказано»[535].

Поведение самого Ленина на съезде также было двойственным и осторожным. Возможно, он действовал, памятуя, что впереди ещё и партийный съезд. Ещё 22 декабря, в первый же день работы VIII съезда, М. И. Калининым по просьбе Ленина было созвано совещание беспартийных крестьян-делегатов, на котором Ленин составил записку «К осведомлению цекистов и наркомов». Из записки видно, что большинство крестьян резко отрицательно высказалось по поводу существующей продовольственной политики и некоторые поддержали требование о замене развёрстки налогом. И в то время, когда Осинский и другие азартно пикировались с меньшевиками и эсерами, доказывая, что налог и свободная торговля ведут к краху, разрушению народного хозяйства, Ленин ни разу не позволил себе на заседании съезда откровенно и прямо высказаться против налога.

Всё же нет никаких оснований полагать, что Ленин пришёл к выводу о необходимости радикального изменения продовольственной политики в конце 1920 года. Некоторые исследователи нередко в качестве основного аргумента против этой точки зрения приводят постановление Совнаркома от 30 ноября 1920 года, предложенное Лениным и адресованное комиссии, возглавляемой заместителем наркома финансов С. Е. Чуцкаевым. Постановление поручало комиссии рассмотреть вопрос

«О необходимости подготовить и провести единовременно как отмену денежных налогов, так и превращение продразвёрстки в натуральный налог»[536].

Эти строки выглядят в их представлении как шаг к НЭПу. Но против такого толкования используется веский аргумент, принадлежащий также перу Ленина. В декабре он пишет заметки о задачах хозяйственного строительства, где поясняет:

«Отношение к крестьянству: налог — премии… Налог = развёрстка»[537].

Ещё одно наблюдение: зачем это Ленину понадобилось в знаменитом «Предварительном, черновом наброске тезисов насчёт крестьян», где он пишет о замене развёрстки налогом, пояснять — «в смысле изъятия излишков»?[538] Очевидно потому, что до этого был и другой смысл, а именно: превратить развёрстку на все излишки в налог, упразднив оплату сдаваемого хлеба по твёрдым ценам.

Этот «налог» не только не имел никакого отношения к НЭПу, но стал бы ещё более грандиозным шагом в развитии военного коммунизма, нежели постановление VIII съезда Советов. В нём как раз и заключалась невоплощённая идея установления продуктообмена «по-коммунистически».

Если вышеизложенное недостаточно убедительно свидетельствует об этом, то можно обратиться к стенограмме комфракции июньской (1920 год) сессии ВЦИК, которая даёт ясный ответ по поводу превращения продразвёрстки в натуральный налог.

Тогда обсуждались отчёты о работе Наркомата финансов и шёл разговор о судьбе денежной системы, налогов — денежных и натурального (от 30 октября 1918 года), взимание которого также проходило по финансовому ведомству. Нарком финансов Н. Н. Крестинский изложил своё кредо: главной задачей Наркомфина является подготовка к ликвидации своего комиссариата, который в социалистическом обществе будет, разумеется, не нужен. Путь ясен — отмирание денежных знаков через укрепление государственного регулирования, натурализации зарплаты и отношений с деревней[539].

Заместитель Крестинского Чуцкаев, говоря о натурализации отношений с деревней, посетовал, что налог восемнадцатого года дал в 1919 году совершенно ничтожные результаты потому, что нарком продовольствия, заинтересованный в проведении развёрстки, опасался, что взимание натурального налога может сорвать развёрстку, это опасение тогда разделил и ВЦИК. А посему сейчас необходимо расширить область применения этого налога и на сырьё и соединить с взиманием разверсток[540].

Далее пошли рассуждения некоторых членов ВЦИК об увеличении сбора по налогу и перехода через это к изживанию денежных знаков. Все точки расставил теоретический ум Осинского, который сказал, что налог наряду с развёрсткой, за которую платят деньги, не будет иметь успеха, как это и было. Если же мы перейдём исключительно к налогу как средству проведения монополии, то мы будем должны давать крестьянам в обмен товары, т. е. перейти к системе натурального обмена. Эта естественная постановка вопроса, это самый последовательный путь. Это ведёт к ликвидации денег. Но пока не поставили правильно дело взимания с крестьянства и снабжения рабочих пайком, нельзя ликвидировать деньги[541].

Попутно следует отметить, что в этот военно-коммунистический хор врывались и другие голоса. Например, Ларин снова отстаивал важность сохранения денежного оборота в отношениях с деревней. Сокольников произнёс замечательную речь, где утверждал, что денежные знаки будут ещё играть роль и нужно ставить задачу их урегулирования.

«Мы сможем свою работу коммунистической организации хозяйства вести в том случае, если будем отдавать отчёт, что мы опираемся на тот мелкобуржуазный фундамент, из которого будем питаться соками»[542].

Понятно, что их призывы в 1920 году успеха иметь не могли, но к натурализации отношений с деревней правительство приступить не рискнуло, отчасти благодаря осторожной позиции, занятой Лениным. 30 ноября в Совнаркоме ему удалось умерить нетерпение большинства членов СНК и направить проект постановления об отмене денежных налогов и превращении развёрстки в налог на дальнейшее изучение. Вслед за этим он частным образом пишет Чуцкаеву записку, в которой подчёркивает то же, что и Осинский:

«Пока мы не в силах осуществить товарообмен, т. е. давать крестьянству промпродукты, — до тех пор крестьянство вынуждено оставаться при обломках товарного (а следовательно, денежного) обращения, при суррогате его. Отменить суррогат (деньги), пока крестьянству не дали ещё того, что устраняет надобность в суррогате, экономически неправильно»[543].

Всё же работа комиссии Чуцкаева завершилась знаменательным документом. Был подготовлен проект постановления к VIII съезду Советов, получивший на определённом этапе одобрение Ленина. В преамбуле этого документа объявлялось, что за отсутствием крупной буржуазии денежные налоги уплачиваются только средними слоями крестьянского и промыслового городского населения, которые уже участвуют в советском хозяйственном строительстве и содержании государства путём трудовых повинностей и передачи части продуктов по разверсткам.

«Признавая в этом безденежном продуктообмене между крестьянскими единоличными хозяйствами и государством непосредственный переход к осуществлению социалистического строительства (выделено нами. — С.П.), исключающий необходимость существования налоговой системы»,

объявлялось об отмене всех денежных налогов, а также и натурального налога[544].

В том, что VIII съезд Советов не оставил нам ещё одну яркую иллюстрацию к характеристике сознания военно-коммунистической эпохи, есть личная заслуга Ленина, который как истинный политик остерёгся широковещательно декларировать заманчивые и очевидные, на первый взгляд, идеи. Пелена сомнения начинала окутывать политику государственного насилия, основу военного коммунизма, и вместе с ней всё его суровое здание.

Постановление VIII Всероссийского съезда Советов о мерах помощи крестьянскому хозяйству вызвало неоднозначную реакцию в обществе. В печати наряду с валом публикаций апологетического, агитационного содержания появились и откровенные критические отзывы. Наиболее солидно оформляется точка зрения ВСНХ. Его журнал «Народное хозяйство» поместил статью М. Савельева «К итогам VIII съезда Советов», в которой очень недвусмысленно ставились под сомнение результаты съезда. Давалась также характеристика состава съезда, во многом объясняющая эти результаты и «царившее» единодушное настроение:

«Подавляющее большинство на съезде были, конечно, коммунисты, точнее — верхи наших организации, ибо представители с мест также в значительной части представляли из себя наиболее опытных и наиболее ответственных работников».

Но, как замечает Савельев, по ходу съезда можно было на основании отдельных выступлений, реплик попытаться определить общее настроение «там, во глубине России».

В статье определённо сказано, что съезд не решил насущных вопросов, он был всего лишь «термометром», давшим возможность определить нарастающую общественную температуру, «прелюдией» к X съезду партии, «долженствующему сыграть в определении экономических и политических путей нашего дальнейшего бытия огромнейшую роль». Рассуждения Савельева солидарны с тезисом меньшевиков и эсеров, выдвинутым ими на съезде Советов: окончание войны потребовало серьёзного пересмотра военных методов принуждения, изучения настроений в деревне, «эмансипировавшейся до некоторой степени от белогвардейских страхов». «Отсюда то понятное „выжидательное“ настроение наших центральных учреждений, — разъясняет он, имея в виду в первую очередь ВСНХ, — предостережения от слишком кабинетных, надуманных, схематических построений, не проверенных практикой, непосредственной, низовой, „чернозёмной“ жизнью»[545].

После известного конфликта Президиума ВСНХ с редактором «Экономической жизни» Круминым на страницы газеты начинают проникать материалы, отражающие точку зрения ВСНХ. 14 января появляется острая статья С. Струмилина с далеко идущими выводами — «Плановое хозяйство в деревне». В течение 1920 года Струмилин уже неоднократно выступал с предостережениями от иллюзий по поводу скорейшей ликвидации или отмирания товарных отношений, указывая на их важность в обмене с деревней. В статье от 14 января он говорит, что возложение слишком больших надежд на аппарат власти было бы чересчур опасным упрощением задачи развития сельского хозяйства, заведомо обрекающим её на явный провал, и приводит в пример недавнюю кампанию по засеву озимых, вокруг которой было столько оптимистического шума в прессе. Задания власти были выполнены, пишет Струмилин, поля обработаны, но некоторые известия неофициального происхождения заставляют думать о добросовестности такой обработки с большим сомнением. Как проконтролировать 20 млн. сеятелей? Требуется 20 же млн. надсмотрщиков, особых лодырей

«с палкой контроля ради, а над этими лодырями от контроля, ввиду малой их надёжности, ещё целая пирамида обер-контролёров и сверхревизоров всякого рода».

Государственный план должен опираться на заинтересованность крестьян в труде, пишет Струмилин. Посему нужно ввести налоговую систему отношений государства с деревней, которая даст одну часть необходимых для города продуктов.

«Зато за другую половину сдаваемой развёрстки ему мог быть предоставлен не бумажный рубль, а вполне реальный товарный эквивалент».

Обращает внимание идентичность слов Струмилина с тезисами Ларина годичной давности, вплоть до совпадения терминологии и некоторых предрассудков. Струмилин также не решается последовательно поразмыслить о свободном обмене и считает, что «возвратом к свободе торговли такой товарообмен нам не угрожает». Ларин также проповедовал налог и товарообмен и резко выступал против, когда осенью 1921 года жизнь поставила вопрос о переходе к свободной торговле. Подводя итог своим рассуждениям, Струмилин говорит о необходимости сочетания организованного принуждения с системой хорошо продуманных, мер экономического воздействия, которые позволили бы включить крестьянские хозяйства в общий подъём производительных сил всей страны в целом, не подавляя их частных интересов. Иначе, глубокомысленно замечает он,

«если бы у нас пришлось столкнуться этим силам в острой борьбе, то даже в случае победы русского пролетариата над крестьянством, одержанной путём организованного насилия, эта борьба могла бы сыграть роковую роль в судьбах зарубежного социалистического движения ближайших лет».

Помимо Струмилина на страницы «Экономической жизни» прорывается Богданов с пропагандой наркомземовских идей о кооперировании, советского клина (общественных запашек) и вновь повторяет свои немного забытые соображения о необходимости изменения продовольственной политики в сторону плановости и заданности обложения[546].

Однако постановление о государственном регулировании крестьянского хозяйства встретило критику не только со стороны противников военного коммунизма, но и из лагеря его последовательных приверженцев. В течение 1920 года, когда наметилась возможность близкого окончания войны, кое-где в административных кругах появляется беспокойство за судьбу сложившейся в военных условиях командно-принудительной системы. Известна история, связанная с письмом В. И. Ленина «Тульским товарищам»[547]. Тульские товарищи, члены губкома П. Ф. Арсеньтьев и М. Я. Зеликман, 18 октября обратились к Ленину с письмом, где высказали озабоченность тем, что некоторые коммунисты выступают с очень опасными мыслями, будто

«мы вступаем в полосу мирного строительства, когда можно и должно на первый план поставить хозяйственные и просветительные задачи».

Этим-де ослабляются дисциплина и организация.

«Поэтому наш губернский комитет считает своим партийным долгом ни на минуту не преуменьшать перед нашей организацией и всем тульским пролетариатом опасности, которые нам угрожают со стороны Врангеля, но, наоборот, в некоторой степени их преувеличивать, дабы держать на должной высоте ту производственную дисциплину, которой мы достигли в тульском пролетариате…»[548]

Случай с «тульскими товарищами» не единичен, нам известен секретный циркуляр Костромского губкома от 23 июля 1920 года примерно аналогичного содержания[549]. Прослеживается непосредственная связь этих попыток удержать милитаристский дух и сохранить военно-коммунистическую систему с некоторыми проектами, появившимися в начале 1921 года, как альтернативу ещё не узаконенному, но неотвратимо наступавшему НЭПу. Сохранился образец таких проектов в виде докладной записки заведующего административным подотделом управления заготовок Наркомпрода Л. Д. Кранца В. И. Ленину от 23 февраля 1921 года.

Автор очень высоко отзывается о постановлении VIII съезда, называя его самым революционным из всех декретов, изданных Советской властью, ибо его острие направлено против последней твердыни частной собственности, каковой до сих пор остаётся деревня.

«Государство форменным образом входит в роль хозяина земли. Частная инициатива отходит в сторону… Сеятелем является уже не крестьянин, а государство. Хлебороб-середняк может претендовать лишь на вознаграждение за свой труд…»

и т. п. Но, считает Кранц, всё это носит половинчатый характер. Ошибка заключается в заигрывании с так называемым середняком.

«Антоновщина в Тамбовской губернии и другие восстания в местностях, которые казались совершенно замирёнными, доказывают, что под личиной середняка во многих местах живёт и благоденствует кулак, который при всяком удобном случае готов нанести удар в спину рабоче-крестьянской власти»[550].

Кранц демонстрирует понимание ситуации прямо противоположное реальности: поскольку ранее компромисс с середняком имел оправдание в общих политических условиях, то теперь положение изменилось. Необходима полная перемена курса по отношению к середняку. А именно: хлебороб должен отдавать все продукты своего производства государству, они все должны поступать в государственные хранилища, в полное распоряжение государства. С этой целью необходимо дополнить декрет о посевкомах декретом о сборкомах.

Поистине нет предела совершенству ни в чём. Мы уже сочли декрет о государственном регулировании и проекты превращения развёрстки в натуральный налог — вершиной военно-коммунистической мысли, но вот проект Кранца открывает нам новые горизонты. Или, например, другой проект — М. Рудоминера, также поступивший к Ленину в конце января — начале февраля 1921 года. Там уже несколько иной ракурс, главное внимание уделено промышленности, единственным средством к восстановлению которой автор считает создание Революционного Технического Совета по типу РВС, призванного блюсти твёрдую революционную волю.

«Революционный Технический Совет и Красные Армии Труда — вот исходные пункты нового пути и его первый этап»[551],

— считает Рудоминер. По нашему мнению, путь этот совсем не нов, а является последовательным продолжением курса на милитаризацию экономики, возникшим как альтернатива действительно новой экономической политике, в то время уже делавшей свои первые шаги.

Вверх

Война после войны и решение о переходе к продналогу

Никогда за три послеоктябрьских года советское правительство и партийное руководство не чувствовало такой уверенности и прилива сил, как в последние месяцы 1920 года. Осенью нейтральная Рига приняла в свои стены советскую и польскую делегации, которые 12 октября заключили предварительные условия мирного договора, а 18 октября были официально прекращены и без того выдыхавшиеся военные действия между двумя армиями.

Командование Красной армии получило возможность сконцентрировать силы против незначительной группировки врангелевских войск, 7–11 ноября советские войска преодолели укрепления крымских перешейков, и 17 ноября с последней группировкой южной контрреволюции всё было кончено. В горах и лесах Советской России укрылись только жалкие остатки некогда грозных белогвардейских армий.

На хозяйственном фронте отлаженный продовольственный аппарат ударными темпами вёл выкачку хлеба у крестьян и гнал его в промышленные районы. Продовольственный паёк рабочих Москвы и Петрограда приобрёл небывалые для последних лет размеры и регулярность. Н. И. Бухарин радостно сообщал на конференции московских коммунистов, что если раньше на каждом рабочем собрании и митинге выступавшие получали массу записок по продовольственному вопросу, то «теперь всем известно, что на рабочих собраниях таких записок почти не получается»[552]. Совершенно отсутствовали обычные раньше записки о свободной торговле, о заградительных отрядах и т. п.

Накормленные рабочие увеличивали производительность труда. Промышленность в ноябре — декабре начинает наращивать выпуск продукции. ВСНХ на 1921 год планирует почти двойное увеличение программы производства. Знаменитый приказ № 1042 наркома путей сообщения Л. Троцкого, установивший военные методы в организации ремонта паровозов, принёс ощутимые результаты, и самый разрушенный участок народного хозяйства — железнодорожный транспорт — также переживал подъём. Сократилось количество «больных» паровозов и вагонов, увеличился объём перевозок.

Военно-коммунистическая организация экономики, созданная во время войны и для ведения войны, казалось, полностью доказывала свою эффективность и пригодность в условиях мирного времени. Экономические ведомства спешили придать завершённый централизованный характер отраслям народного хозяйства. 24 ноября 1920 года Совнарком принял долго готовившееся постановление о воспрещении советским учреждениям, предприятиям и общественным организациям приглашать контрагентов, уполномоченных и подрядчиков для производства заготовительных, восстановительных, строительных и других работ. 29 ноября ВСНХ принял постановление о национализации всех частных промышленных предприятий с числом рабочих более 5 при наличии двигателя и более 10 при отсутствии двигателя. Последовательная централизация экономики открывала заманчивую возможность создания всеобъемлющей системы государственного производства и распределения и ликвидации денежной системы.

Помимо использования запасов царского режима и слабой работы остатков промышленности, государственные доходы, за счёт которых большевики вели гражданскую войну, складывались из двух источников — эмиссии и продразвёрстки. Первоначально в силу слабости госаппарата главную роль играла эмиссия, безграничный выпуск денежных знаков. Но денежная система имеет особенность в том, что её смерть наступает от раздувания собственного объёма малоценной физической массы, вследствие чего эту «ожиревшую тушу» окончательно сводит в могилу её хроническая болезнь — инфляция. По мере умирания денежной системы и усиления государственного репрессивного аппарата главное значение как источника государственных доходов к последнему году войны приобрела продовольственная развёрстка.


Статьи доходов 1918/19 1919/20 1920/21
Эмиссия 523 390 186
Продразвёрстка 121 223 480

(Цифры обозначают миллионы золотых рублей.)[553]


Процесс отмирания денежной системы и повсеместная тенденция к натурализации хозяйственных отношений подхлёстывались идеологией универсальности «пролетарского принуждения» и нетерпением скорейшего перехода к бестоварному продуктообмену «по-коммунистически», что должно было явиться экономической основой нового общественного строя, созданного в соответствии с принципами научного социализма.

Деньги уже отказывались служить всеобщей мерой и эквивалентом. По мнению Ленина, эти «разноцветные бумажки» ясно обнаруживали, что они — обломок, обрывки старой буржуазной одежды. В отношениях отраслей хозяйства эквивалентом становились простейшие товары, а мерой всех вещей — комиссар с револьвером в кобуре и инструкциями в портфеле. Государственная регламентация и принуждение остались единственными скрепами, соединяющими в целое хозяйственный организм страны, и единственным стимулятором, поддерживающим в нём слабое обращение. Что характерно, на исходе 1920 года и научная экономическая мысль в поисках и прогнозах стала опираться на два главнейших факта экономической жизни, сложившихся в результате двух войн и двух революций, — отмирание товарно-денежной системы и замещение её государственным принуждением и государственным регулированием.

Известный теоретик крестьянской экономики А. Чаянов выступил в печати в качестве апологета военного коммунизма, как идеолог национального хозяйства — «единой фабрики». Капиталистическое хозяйство — псевдохозяйство, заявил он. Сейчас стихийные рыночные регуляторы заменяются «аппаратом осознанной государственной воли»[554]. Отмирают такие понятия капиталистической экономики, как прибыль, рента, процент на капитал и т. п., однако остаётся необходимость исчисления выгодности хозяйства и вообще элементарного учёта. Что должно прийти на смену, спрашивал он. И Чаянов, который, как всегда, силился охватить всю экономику с высоты крыши крестьянского гумна, предлагает систему исключительно материального учёта, каковая нередко применялась в определении выгодности молочных ферм в Западной Европе — в пудах, рабочих днях, кубах топлива и т. п., затраченных на производство единицы продукции[555].

Соображения Чаянова вызвали скептическое оживление среди экономистов. Завязалась дискуссия. Наиболее серьёзно полемизировал С. Струмилин, он указывал: проблема исчисления не ограничивается выяснением выгодности. Чаянов полагает, что социалистическое хозяйство есть единое колоссальное натуральное хозяйство и меновая стоимость не имеет значения. Однако в какой пропорции вести обмен между отраслями хозяйства? Аршины нельзя складывать с пудами и дюжинами — следовательно, вместо денег необходим другой общий знаменатель, общая мера всех продуктов, в основе которой лежал бы человеческий труд. В статье Струмилина мелькает термин «трудодень»[556]. Дальше — больше, кто-то уже настаивал на «трудочасе», и наконец появляется «тред» (трудовая единица). Вот что должно явиться на смену рублю, которому в дискуссии был поставлен окончательный диагноз — доживает последние дни. Известный своим радикализмом в отношении денег, видный работник ВСНХ Ю. Ларин прокламировал: дети увидят деньги только в книжках![557]

Пока экономисты пели заупокойную рублю, из Кремля пошла волна декретов в плане «ликвидации» денег: в конце 1920 — начале 1921 года отменяется оплата городским населением государственных услуг по снабжению продовольствием, ширпотребом, топливом, медикаментами, плата за жильё, пользование телеграфом и телефоном. Но это было вызвано даже не стремлением к скорейшему переходу к отношениям «по-коммунистически», а очевидностью для всех наркомов и остального руководства абсолютной нелепости переваливания огромной массы бумажных денег фактически из одного государственного кармана в другой, содержа для этой операции целую армию совслужащих. С городом проблем было меньше, городское производство и быт в основном уже вошли в сферу государственного регулирования, но по-прежнему оставалась необходимость сохранять денежные отношения с распылённой мелкохозяйственной деревней. Однако до конца января 1921 года в правительстве продолжали господствовать иллюзии о возможности изживания денежной системы. 26 января СНК дал указание Наркомфину ликвидировать какие бы то ни было денежные или материальные компенсации во взаимных расчётах советских предприятий и учреждений и приступить к разработке новой схемы бюджета и новой счётной единицы[558].

Материальная основа военных побед, спокойствие рабочих в столицах, увеличение производительности труда в промышленности, централизация хозяйства и фантастические планы отмены денежной системы и непосредственного перехода к социализму — словом, вся огромная, разветвлённая военно-коммунистическая система балансировала на одной весьма шаткой опоре — реквизиционной продовольственной политике в деревне. Между тем реквизиционная политика, наряду с общим упадком экономики и прекращением промышленного снабжения деревни, привела сельское хозяйство страны к кризису, выразившемуся в сокращении посевов и резком падении урожайности. Наиболее наглядно прообраз возможной катастрофы проявился осенью 1920 года в центральных губерниях России, где миллионы крестьян впервые за последние три года встретились с реальной угрозой голодной смерти.

В конце 1920 года правительство большевиков решило искать выход в расширении принудительной политики в деревне, что выразилось в известном постановлении VIII съезда Советов[559]. Но, несмотря на попытки прикрыть действительный характер нового декрета благовидными словами о «помощи» и «укреплении», в руководстве мало кто сомневался в возможной реакции крестьянства на очередное мероприятие правительства, однако продолжали действовать устаревшие оценки степени поддержки крестьянством Советской власти и, главное, уверенность в силе созданного государственного репрессивного аппарата. В то время расхожим в выступлениях вождей стало слово «ссуда», мол, возьмём у крестьян «в ссуду» хлеб (а не даст, всё равно возьмём), восстановим промышленность и вернём долг крестьянину промышленными изделиями. Но крестьянин и так все три года фактически ссужал советскому государству хлеб на борьбу с контрреволюцией, а на четвёртый стал скрести в карманах и подумывать, что пришёл срок уплаты по векселям и если не товарами, то хотя бы послаблением в условиях труда и распоряжении его продуктами.

Как со стороны крестьянства, так и со стороны власти в течение 1920 года накапливался обоюдный потенциал недоверия и неприязни. Например, в июле на Гомельском губпартсовещании уже открыто обсуждался проект резолюции, предложенный неким Иоффе, о том, что после исчезновения угрозы реставрации старого режима крестьянство из-за своих мелкособственнических интересов «станет тормозом для дальнейшего успеха развития социальной революции» и представляет для компартии «несомненную опасность»[560]. Проект, впрочем, не сумел набрать большинства голосов. Парадоксально, что причиной тому было именно понимание реальности угрозы со стороны крестьянства и вследствие этого нежелание лишний раз обострять с ним отношения.

Ещё в начале 1920 года, после разгрома основных сил контрреволюции, по российской глубинке прокатилась стихийная волна требований разрешить организацию крестьянских союзов для защиты экономических интересов крестьянства. Но эти требования находили живой отклик лишь в местных Чрезвычайных комиссиях по борьбе с контрреволюцией и в лучшем случае натыкались на глухую стену непонимания партийных и советских органов. После этого у крестьянства оставалось ещё одно легальное средство выразить своё отношение к политике большевиков и выдвинуть претензии властям. Этим средством являлись волостные, уездные и общегубернские беспартийные конференции, вошедшие в моду с осени 1919 г., на которых тогда представители большевиков разъясняли крестьянским делегатам партийную политику и добивались её поддержки. Первоначально конференции имели большой успех, так как крестьяне получили редкую возможность встретиться с местной властью и услышать спокойную речь толкового докладчика, а не крик размахивающего револьвером продкомиссара. Но длительным средством, обезболивающим крестьянские страдания, эти разговоры по душам быть, конечно, не могли. С середины 1920 года почти повсеместно наблюдается превращение конференций в обычный формальный элемент провинциальной чиновничьей деятельности. В одних случаях в ЦК стала поступать информация, что беспартийные конференции проходят вяло, апатично, в других случаях сообщалось об их неизменном успехе. Как, например, из Екатеринбурга докладывали, что в сентябре в 38 волостях Екатеринбургского уезда приняли резолюции в поддержку хлебной монополии и лишь в одной волости крестьяне безоговорочно высказались за свободную торговлю[561].

На какое-то время беспартийные конференции утратили своё значение барометра настроений крестьянских масс. Вот так писал в РВСР один военный цензор из Екатеринбурга, доказывая необходимость развития системы цензуры на почте:

«Сведения, собираемые из писем, более ценны и ближе к действительности, чем получаемые из партийных и советских учреждений, так как пишущий письмо высказывается более свободно, чем он это сделал бы на каком-нибудь собрании или митинге… Сплошь и рядом бывает, что принятая резолюция даёт совершенно неправильное понятие о настроении волости, деревни, завода и т. п., где была принята резолюция, потому что, во-1-х, в принятии резолюции участвовали не все (присутствует-то на собрании обычно не более половины жителей, да резолюция принимается обыкновенно к концу собрания, когда часть присутствовавших уже разошлась); во-2-х, часть голосовала за резолюцию необдуманно (стадно), часть из страха перед властью и т. д. По резолюции, принятой, скажем, в деревне Бегуново, настроение населения великолепное, а раз так, то и работа в ней или вовсе не ведётся, или ведётся слабо, а глядишь, через неделю в этой самой деревне вспыхнуло восстание — вот тебе и резолюция…»[562]

Цензору было виднее. «Не могу выразить, что творится здесь, — писал в перехваченном цензурой письме владимирский крестьянин, — Советская власть своими действиями окончательно вооружает всех против себя, творится прямо немыслимое, собирают почти всё начисто, ездят отряд за отрядом и увозят что захотят. Хлеб обобрали почти начисто… овёс весь начисто взяли и семенные… отбирают одежду и обувь не считаясь ни с чем, сломают сундуки и дурят, что пришлось»[563]. В то время близость к Центру являлась одним из самых неприятных обстоятельств для крестьян. К осени 1920 года в нещадно эксплуатируемой и без того небогатой Владимирской губернии сложилась такая ситуация, что губернские власти спали с револьвером под подушкой и были в полной готовности к возможным контрреволюционным выступлениям[564].

В условиях нарастания политической напряжённости беспартийные конференции стали терять свой апатичный характер и нередко выливались в эффективную демонстрацию недовольства населения.

«Если раньше продовольственный вопрос стоял гвоздём порядка дня для всех крестьянских съездов, собраний и конференций, — заметил на 10-й губпартконференции в ноябре секретарь Владимирского губкома Симонов, — то за последнее время этим гвоздём стал „текущий момент“».

В то время как раньше доклад по текущему моменту не вызывал никаких прений, теперь крестьянство проявляет к нему особый интерес… Кулачьё сумело сорганизоваться не только в волостях, но и, прибыв на губернскую беспартийную конференцию, проявило демагогические выходки вплоть до отказа от помощи фронту, прекращения войны, требования учредилки, свободной торговли, отмены трудовой повинности и т. д. В губкоме имеются сведения, когда в одной волости Владимирского уезда крестьяне явившись на волостную конференцию в количестве 800 человек, категорически отказались от помощи фронту и голосовали резолюцию чуть ли не за Врангеля[565]. Усиление разногласий с политикой большевиков в целом и в первую очередь рост антивоенных настроений в крестьянстве явилось самой характерной особенностью, отражённой в документах беспартийных конференций сентября — октября 1920 года, тех конференций, которые, как тогда выражались, принимали «нежелательное» направление. Так было на Нолинской общеуездной конференции в Вятской губернии в конце октября, где крестьяне потребовали заключить мир с Польшей и единогласно отклонили пункт о необходимости разбить Врангеля и поддержки Красной армии и Соввласти[566]. Так было в сентябре на Щелотской конференции в Вологодской губернии, где аналогичный пункт был подытожен требованием вести внутреннюю политику без коммунистов[567]. На конференции в Костроме, и не только там, слышались призывы к созыву Всероссийской беспартийной конференции[568]. Подобные примеры можно отыскать практически в любом уголке любой губернии России, и не только России. На Украине, в Екатеринославской губернии, Врангель сумел привлечь крестьян обещанием земли за выкуп (а денег у крестьян было много) и стал пользоваться большим авторитетом, не меньшим, чем у Махно, как считали екатеринославские эсеры[569].

С середины 1920 года нарастающее недовольство крестьянства политикой большевиков в некоторых наиболее неустойчивых районах начало прорываться в форме открытых вооружённых восстаний. В мае Сибирский ревком уступил нажиму комиссаров Наркомпрода и дал добро на проведение продразвёрстки, которая сразу же потянула за собой шлейф обычных безобразий и злоупотреблений. Ещё не остывшие от партизанщины сибирские крестьяне в нескольких уездах поднялись с оружием под лозунгами «Свободный труд и свободная торговля», «За чистую Советскую власть», «За Ленина»[570]. Но летом движение ещё не нашло широкого отклика и было быстро подавлено приданной продовольственникам 26-й дивизией. Большую роль в подавлении сыграли крестьяне-коммунисты в Алтайской губернии, самой партизанской при Колчаке, которых тогда насчитывалось до 3000. Но тогда же многим из сибирского руководства стало ясно, что на этом дело далеко не закончено. Один из них вспоминал, что на Алтае в городе Змеиногорске ему пришлось беседовать с крестьянином, мобилизованным на борьбу с восставшими, членом волостной ячейки, который просил освободить его от мобилизации и отпустить домой:

«У меня там в хозяйстве 70 скотин… за ними уход нужен»[571].

Сибирские мужики, будучи ещё только полгода в условиях Советской власти, ещё испытывали колебания и даже на погром исполкомов ходили под лозунгом «За Ленина», но для крестьян центральной России, которых Компрод давно освободил от бремени в семьдесят или меньше «скотин», проблема выбора была проще. В августе 1920 года сразу же после уборки хлебов и объявления государственной развёрстки в Тамбовской губернии вспыхнуло большое восстание крестьян.

Власти немедленно свалили вину за это на эсеров, в действительности их участие в разжигании крестьянского восстания было более отдалённым, нежели причастность самих представителей Советской власти, и главным образом Наркомпрода. Когда-то зажиточная Тамбовская губерния, её называли «чёрная» — потому что говорили, что там земля «чернее чёрной государевой шляпы», была цитаделью партии эсеров и кооперации, которым удалось привить местному крестьянству понятие о пользе самоорганизации. Сохранившиеся документы дают возможность выслушать их собственный отчёт о своей роли в подготовке и начале восстания. На Всероссийской конференции партии эсеров, нелегально состоявшейся в Москве как раз в сентябре 1920 года, представители тамбовской организации говорили, что их работа носила в основном организационный характер: в некоторых сёлах восстанавливались строго партийные братства, таких, однако, в 3 уездах губернии насчитывалось не более десятка. Кроме этого, правые эсеры совместно с левыми сплачивали крестьянство в беспартийные, но строго классовые по составу «Союзы трудового крестьянства». Союзы ставили перед собой задачи удаления от власти коммунистической партии и образования нового временного правительства, обязанного созвать Всероссийский съезд трудящихся, который и должен будет решить вопрос о форме государственной власти, проведение в полной мере закона о социализации земли. Союзы с такими задачами встретили поддержку тамбовского крестьянства и начали быстро организовываться в сёлах. В Тамбовском уезде почти половина волостей обзавелась своими организациями, появились они и в Кирсановском, Борисоглебском, Усманском уездах и кое-где на севере губернии.

Союзы, несомненно, сыграли большую роль в развёртывании масштабного крестьянского восстания, но, как сетовали тамбовские эсеры, оно «подпало под руководство называющего себя „независимым с-р.“ Антонова»[572].

Первоначальные надежды тамбовских властей и командования войск внутренней охраны (ВОХР) быстро расправиться с мятежом не оправдались. В течение второй половины 1920 года «антоновщина» продолжала разрастаться. Неутешительное для большевиков развитие событий на Тамбовщине во многом зависело от неустойчивого состояния в самих воинских частях, брошенных на подавление крестьян. В этот период наиболее отчётливо слабость Советской власти перед новой волной крестьянского недовольства проявилась в рядах Красной армии, которой большевизм был более всего обязан своим историческим триумфом. Красноармейцы вынуждены были возвращаться с западных и южных рубежей республики в центр России не на отдых, не в бессрочный отпуск, а в неприятном для них качестве усмирителей крестьянских волнений.

«Надо сказать, что мы сейчас выполняем работу по усмирению антоновского восстания, — писал Ленину в феврале 1921 г. политрук 5-й роты 88-го полка 10-й стрелковой дивизии Александров, коммунист из Рогожско-Симоновского района Москвы, — и наталкиваемся на факты, которые не поддаются описанию, а именно, не крестьянство восстало, а их втягивали в восстание продовольственные агенты, которые, огребая дочиста взятое взаймы и перезанятое жито и другое имущество крестьянина, оставляя ему записки без подписи и печати, приговаривали: „Вы разве не видите, к чему мы вас толкаем, или нам вас надо совершенно задушить, чтобы вы поняли“! Да, это подлинное выражение одного из агентов рабоче-крестьянской власти на местах, и это не единственный пример»[573].

Да, случаи сознательного провоцирования крестьян на восстание были не редкостью, и не только в Тамбовской губернии, но не всегда за этим следует однозначный вывод о наличии контрреволюционной агентуры в органах власти. Как сообщал в ЦК РКП(б) другой политрук 3-й роты 506-го стрелкового полка о своём разговоре с секретарём Шадринского укома Екатеринбургской губернии, мол, в декабре 1920 года он предупреждал: не восстановите против себя крестьянство.

«На эти слова мне Пыхтин ответил, что пусть, мы этого и добиваемся, тогда весь хлеб разыщут, спрятанный кулаками. Их желание исполнилось — восстание вспыхнуло»[574].

В течение 1920 года, по мере усиления нажима на крестьянство и роста крестьянского недовольства, в его особенной части, называемой Красной армией, под влиянием писем из дома синхронно зрели аналогичные настроения. Печальные весточки родных производили «удручающее действие на красноармейские массы», на что особенно указывал отдел военной цензуры ВЧК[575]. Пересылая заявление красноармейца 81-го отдельного стрелкового батальона войск ВОХР о том, что его семью в Орловской губернии оставили совсем без хлеба, комиссар батальона подчёркивал, что такие заявления сыплятся массами, что совершенно разлагающе действует на дисциплину в батальоне[576].

Традиционно наиболее остро и болезненно реагировали на сообщения из дома в кавалерии. Несмотря на прогремевший в своё время призыв Троцкого, пролетарий в седле оказался слаб против донцов и кубанцев. Основу знаменитых конармий Будённого и Миронова составили те же казаки в основном из северных наиболее бедных округов Донобласти. Они же после своих побед на деникинском и польском фронтах с большой обидой реагировали на слухи о «чудовищных безобразиях в тылу», как писал в ЦК 10 сентября начальник политотдела 1-й Конной армии И. В. Вардин.

«Положение скверное. Слухи о безобразиях в тылу усиливаются с каждым днём… Недавно помощник командира 1-й бригады тов. Грицик получил извещение из дома, что его отец и семья подверглись гнусному оскорблению со стороны продагентов, хлеб и скот почти весь забран. Тов. Грицик имеет орден Красного Знамени, в рядах находится с первых дней революции. Можно представить, что творится в душе этого героя после получения из дому письма с такими печальными вестями. Но он, как человек сознательный и сдержанный, махнул на всё рукой и сказал, что это сделали хулиганы. Но не все таковы, как тов. Грицик, а таких извещений очень много. И можно сказать, что никакая агитация среди армии, никакие культпросветы, ни отдельные личности и политкурсы вместе с комячейками не приведут нас к желанным результатам, если творимые безобразия на Дону и Кубани не будут в самый короткий срок ликвидированы» [577].

Складывающаяся напряжённая ситуация в армии осенью 1920 года вылилась в два показательных случая, которые привлекли внимание и вызвали острую реакцию в Москве. Связаны они были всё с теми же беспартийными конференциями, изменившийся характер которых большевики не сумели во время разглядеть и которые со второй половины года вместо средства наведения мостов между властью и населением превратились в организованную демонстрацию антиправительственных настроений. 28–31 октября в Вологде состоялась организованная губкомом конференция, на которой большинство составили красноармейцы гарнизона. Красноармейцы провели в президиум конференции своих беспартийных делегатов, с удовольствием предоставивших полную свободу слова ораторам. Содержание выступлений поразительно напомнило 1917 года и канун краха Керенского: говорили, что война расстраивает крестьянское хозяйство, что народ против своего желания брошен на фронт, война надоела, война нужна тем, кто находится в тылу, тыловиков на фронт и т. д. и т. п.

Проект резолюции, предложенной коммунистами, о полном одобрении политики советского правительства был отвергнут. Однако не получил одобрения и проект, выработанный президиумом конференции, где говорилось об отказе от войны, привлечении к ответственности её, виновников, об объединении сил демократии против «комиссародержавия». Большинство конференции предпочло более умеренную резолюцию, предложенную красноармейцем Клещиным, в которой всё же признавалась необходимость покончить с Врангелем, для чего следовало:

«а) отправить на фронт т.т. коммунистов и сочувствующих им;

б) всех уклоняющихся в тылу и способных защищать революцию якобы незаменимых работников, а также комиссаров и милиционеров, которые желают войны до бесконечности».

Конференция решила «указать правительству на невозможно тяжёлые жизненные условия населения и невозможность в дальнейшем ведения войны». Звучало требование немедленного созыва беспартийной конференции во всероссийском масштабе. Весь этот набор замыкала странная пара лозунгов:

«Да здравствует рабоче-крестьянское правительство!»,

«Да здравствует тоже голодная, оборванная геройская Красная армия!»[578].

В губкоме реакция на итоги конференции свелась к подозрениям на эсеров и, по-видимому, общему мнению, что не следует на конференциях злоупотреблять свободой слова[579]. В ЦК к инциденту отнеслись серьёзнее и поставили на вид ПУРу РВСР необходимость начать серьёзную политическую работу в Вологде[580].

По приблизительному сценарию развивались события в частях Запасной армии, расположенных в Нижнем Новгороде. Ещё в начале октября там отмечалось, что настроение в гарнизоне неудовлетворительное, проявляющееся на митингах при отправке эшелонов на фронт. Для поддержки дисциплины командиры ввели наказания, муштровали солдат в строю по восемь часов в сутки. На одном из таких занятий 3-й и 6-й батальоны 27-го полка отказались подчиняться и устроили митингование с криками «Долой войну!», «Тащи их сюда, что они нас обманывают!»[581]

В течение октября ситуация ещё более осложнилась, в 27-м полку создалось «ужасное» настроение, по ряду причин развивался сильнейший антисемитизм. Чтобы поговорить, успокоить солдат губком, командование пошли на созыв общегородской беспартийной конференции. Она открылась 31 октября, в тот день, когда Троцкий издал своё «Письмо к реввоенсоветам фронтов, армий и ко всем ответственным работникам Красной армии и Красного флота», где потребовал, чтобы в коммунистической стране для всех членов общества существовали бы одинаковые условия жизни независимо от должности и различия в способностях. В своих выступлениях красноармейцы говорили о том же, слушать докладчиков горкома о необходимости победы над Врангелем отказались. Раздавались знакомые призывы против РКП, коммунистов, комиссаров, крики разойтись по домам. При пении «Интернационала» сидели в шапках[582]. В этом случае Москва не ограничилась бумажным указанием, была прислана полномочная комиссия во главе с Данишевским, которая провела чистку среди комсостава Запармии.

Без доступа к боеприпасам красноармейцы имели возможность лишь драть глотки, выражая своё недовольство начальством и Советской властью, но там, где были патроны в подсумках, ситуация намного осложнялась, что ещё раньше показало вспыхнувшее 14 июля восстание в 9-й кавалерийской дивизии, располагавшейся в нескольких верстах восточнее Бузулука. Оно было вызвано смещением начальника дивизии бывшего левого эсера А. В. Сапожкова.

«Второй причиной восстания послужило существующее среди населения недовольство советской продполитикой»,

— сообщалось в оперативной сводке ВЧК[583]. При вступлении дивизии в город было объявлено особое положение. Восставшие требовали перевыборов в советы, роспуска райпродкомов и выдачи 15 ответственных работников, на что Бузулукский совет согласия не дал. Тогда восставшие учредили свою власть во главе с Сапожковым. Было выпущено воззвание, в котором население призывалось к поддержанию порядка, Советской власти, сапожковской «Красной армии Правды» и Коммунистического Интернационала. Запись добровольцев в армию Правды прошла с большим наплывом крестьян. На третий день сапожковцы были вытеснены из Бузулука частями Красной армии, подошедшими из Самары, и рассеяны по всей губернии. При отступлении повстанцы вывезли все продовольственные запасы и освободили заключённых из дома принудительных работ.

«Характерно, что во время ликования сапожковцев в городе поддерживался образцовый порядок»,

— отмечали чекисты[584].

Несмотря на выставленные Сапожковым привлекательные лозунги типа «Долой продразвёрстку, да здравствует свободная торговля!» и заочные приговоры всем продовольственникам, начиная от плетей и кончая «шилом в глаз»[585], его попытка расширить зону мятежа не увенчалась успехом. Видавший виды поволжский мужичок занял осторожную позицию, стремясь столкнуть лбами сапожковцев с продовольственниками, чтобы отделаться и от тех, и от других. В сентябре отряд Сапожкова был разгромлен, а сам Сапожков убит.

Что касается рабочих, то надеяться на их спокойствие можно было лишь постольку, поскольку их рты были заняты пережёвыванием усиленного пайка. Но усиленный паёк был привилегией только столичных рабочих, рабочие в других промышленных центрах, шахтёры продолжали оставаться в условиях крайней нужды. Примечательно, что в этот период в сообщениях с мест, поступавших в Москву, многие корреспонденты из самых различных уголков России начали настойчиво проводить аналогии с 1918 годом. Как писал осенью двадцатого года в ЦК красноармеец 267-го стрелкового полка 30-й дивизии А. Мащонов, рабочие голодают, процветают злоупотребления и воровство властей. Из разговоров с рабочими уральских заводов

«впечатление получается такое, что даже сам себе не веришь, настроение недалеко отстало от 1918 года, перед выступлением чехословаков»[586].

«Нет сомнения, что 1921 год может повторить 1918-й»,

— подтверждал инструктор Демидовского военкомата Смоленской губернии П. Григорьев[587].

К началу 1921 года ситуация была такова, что требовался один толчок, негромкий отзвук событий в провинции, докатившийся до столицы, чтобы лопнула подтаявшая наледь, сковавшая социальные противоречия, и лавина кризиса обрушилась на головы кремлёвских политиков. Поведение правительства свидетельствовало о том, что оно как будто испытывало какую-то боязнь перед объективным анализом обстановки. Вопрос об антоновском восстании, «заявление т. Дзержинского о массовых беспорядках в Тамбовской губернии», впервые был рассмотрен в ЦК на заседании Оргбюро только 1 января 1921 года — почти через 5 месяцев после его начала. И то это произошло лишь после того, как тамбовское руководство, приехав в Москву на VIII Всероссийский съезд Советов, сумело при личной встрече убедить председателя ВЧК и других в опасности восстания и невозможности справиться с ним собственными силами.

После тяжелейшей победы в гражданской войне, очевидно, хотелось верить, что все испытания позади, VIII съезд Советов давал директиву: на парусах старой политики — в социализм. Многочисленные предложения о коренном изменении крестьянской политики, о замене продразвёрстки натуральным налогом, прозвучавшие на съезде как от представителей оппозиционных социалистических партий меньшевиков и эсеров, так и на закрытых заседаниях коммунистической фракции съезда, большевистским руководством и в первую очередь Лениным были отвергнуты. VIII съезд Советов своими решениями стимулировал развитие противоречий власти и крестьянства.

Но Антонов далеко, и от Тамбова до Кремля из обреза не достанешь, поэтому единственным нервом, который мог физически донести до Москвы боль провинции, являлись железные дороги, стальные артерии, благодаря которым поддерживалась жизнь в необъятном российском организме.

Как специально, VIII съезд 29 декабря по докладу Троцкого принял резолюцию, где констатировал,

«что величайшая опасность, угрожавшая самому существованию Советской республики в виде быстро надвигавшегося паралича железнодорожного транспорта, ныне может считаться в прежней острой своей форме устранённой»[588].

Подобное заявление никоим образом не соответствовало действительности. Наркомпрод ещё в начале декабря обнаружил опасность и четырежды в течение месяца предупреждал Высший совет по перевозкам и Совет Труда и Обороны о быстром падении объёмов перевозок продовольствия. Если в середине ноября с Северного Кавказа и Сибири поступало 321 вагон в сутки, то в середине декабря — уже 204 вагона, а в момент принятия резолюции — около 192 при норме в 455 вагонов в сутки[589].

Главная причина заключалась в отсутствии топлива. Украинский Наркомпрод не был в состоянии прокормить донецких шахтёров, и осенью нередко случалось, что они не получали хлеба по 8–15 дней. В это время шахтёры отказывались работать и растаскивали уже добытый уголь для обмена на продовольствие[590]. Заготовка же дров наиболее эффективным методом подряда была упразднена Совнаркомом в ноябре ввиду его явно капиталистического характера, а работы в порядке государственной повинности исполнялись крестьянами крайне вяло, под ружьём и не могли приниматься в серьёзный расчёт. Получался тот замкнутый круг, по которому вращается общество в кризисе, нагнетая силовое поле для прорыва на качественно новый уровень развития: нет топлива, потому что нет хлеба; нет хлеба, потому что нет топлива.

В декабре должной реакции на предупреждения Наркомпрода не последовало. Так же, как и в случае с тамбовским восстанием высшее руководство с неохотой смотрело на новые проблемы. ВСП и СТО ограничились частными указаниями, которые лишь на время оттянули необходимость кардинальных решений. После того как в ноябре подвоз хлеба в Москву удвоился, вскоре удвоился и паёк рабочих, правительство решило дать возможность пролетариату сразу ощутить результаты победы над буржуазией. Победа над буржуазией сразу же отразилась на спинах крестьян. Почувствовав, что широкий замысел находится под угрозой срыва, Наркомпрод, с целью поддержать выдачу на прежнем уровне, организовал 8 декабря боевой приказ за подписью Ленина об отправке в Москву 115 маршрутов продовольствия из внутренних губерний России. Приказ был выполнен, но затруднений в продовольственном снабжении Москвы и Петрограда не удалось избежать уже в начале января 1921 года.

Получилось очень символически, что с наступлением нового года общество как бы перевалило за грань подспудного созревания кризиса и вступило в его открытую форму, импульсы из провинций наконец достигли столицы. В первых числах января Президиум Моссовета выдвинул на повестку правительственных заседаний вопрос об обострившемся положении с продовольствием. По поводу этого председатель Комиссии по рабочему снабжению, член Коллегии Наркомпрода А. Б. Халатов направил подробные разъяснения в СТО. В его телеграмме и докладе к заседанию СТО 4 января говорилось, что положение потребляющих губерний к началу года таково, что большинство из них, в том числе Москва и Петроград, должны снабжаться исключительно за счёт ввозного хлеба. Другая часть потребляющих губерний в январе вынуждена будет съесть свои небольшие запасы и к февралю также перейти к потреблению только ввозного хлеба. Однако в связи с неурожаем 1920 года требуется ввоз хлеба и в некоторые производящие губернии — Пензенскую, Орловскую, Курскую, Симбирскую и Воронежскую. Хлеб имеется в южных уездах Тамбовской губернии, но в связи с известными событиями извлечь его невозможно.

«В производящих губерниях Центральной полосы, Поволжья и Прикамья, несмотря на успешный ход заготовок (большинство выполнило 100%), положение является безотрадным».

Погрузка 115 ударных маршрутов по приказу председателя Совтрудобороны завершается.

«Однако полученные таким образом ресурсы дадут возможность продержаться только до половины января, и внутренние губернии уже ничего не могут дать в дальнейшем. Если немедленно не удастся удвоить поступление хлеба с Кавказа и Сибири… то со второй половины января начнётся острый и длительный кризис»,

который может привести к катастрофе[591].

Халатов был абсолютно точен в своих прогнозах. С середины января в Москву по железнодорожным путям вместо хлебных эшелонов стал вползать продовольственный кризис. Комиссия по снабжению столиц при СТО 20 января приняла решение о сокращении пока до 1 февраля хлебного пайка в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске и Кронштадте. За годы войны население Москвы уже привыкло к хроническим перебоям в снабжении и научилось находить иные источники пропитания — за счёт мешочничества, вольного рынка. Но вот уже месяц, как была закрыта Сухаревка, а о самостоятельных поездках в провинцию в условиях транспортного кризиса нечего было и думать. Положение складывалось безвыходное.

Гул недовольства на промышленных предприятиях начал выливаться в демонстрации неприкрытого озлобления. Рабочие толпились на стихийно возникающих митингах, стали «итальянить», по-русски — занимались волынкой, включали всё оборудование, жгли топливо, электричество, но к работе не приступали, вред получался двойной. В связи с ожиданиями открытых уличных выступлений 31 января СТО принял решение не распространять сокращение пайка на воинские части Московского гарнизона, командные курсы, войска ВНУС и московскую милицию. Кроме этого, была образована особая «хлебная» комиссия под председательством самого Ленина для решения ежедневных оперативных вопросов по продвижению продгрузов в Центр[592].

На долю Каменева выпала привычная задача составить официальное воззвание к населению. В этом обращении, принятом 1 февраля на заседании Моссовета, после чудесного рассказа о росте заготовок и залежах зерна где-то там, на каких-то ссыпных пунктах, объявлялось о сокращении пайка промышленным рабочим на 1/3, а совслужащим на 1/2. Добросовестно играя свою роль, пленум Моссовета призвал Совнарком к отмене особых академических и совнаркомовских пайков[593]. Но партийно-государственная элита сделала другой широкий жест. 5 февраля Политбюро ЦК постановило паровозы поездов Калинина, Троцкого, Зиновьева, Сыромолотова, Дзержинского, Фрунзе, Тухачевского и других, находящихся в пути, использовать для продовольственных перевозок[594].

В течение января — февраля изыскивались все мыслимые резервы топлива для железных дорог. Реквизировалось топливо, предназначенное для металлургических заводов Юга, останавливалось движение на второстепенных железнодорожных линиях, СТО требовал свести к минимуму повсеместно внутригубернские и прочие перевозки и т. п. Однако в январе проблема стала заключаться уже не только в топливе.

Если открыть карту по состоянию РСФСР на 1921 год, то можно увидеть всего несколько чёрных ниточек, обозначающих железные дороги, связывающие центр России с хлебными юго-восточными губерниями Поволжья и Урала, которые на востоке вливаются всего лишь в одну непрерывную и очень уязвимую линию Транссибирской магистрали. К январю 1921 года уже было объявлено военное положение в Челябинской, Царицынской губерниях, стоял вопрос о введении его в Области немцев Поволжья и других. Достигла апогея антоновщина, заперев Советскую власть в Тамбове и уездных городках, но главную тревогу вызывала Сибирь, где начало развиваться повстанческое движение крестьян, несогласных с продовольственной политикой большевиков. Их отряды приносили ощутимый урон, целенаправленно разрушая железнодорожные пути, затрудняя и без того малокровное транспортное обращение. Волна крестьянских восстаний в течение января нарастала стремительно.

И. Н. Смирнов, предревкома Сибири, на которую возлагали свои последние надежды продовольственники, 1 января представил Ленину доклад о положении в Сибири[595], в котором дана картина достаточно благополучной социально-политической обстановки. Отмечается, что уже нет больших вооружённых отрядов партизан. 11 декабря Сибревком снял военное положение почти во всех губерниях… Уверенно заявляется, что в

«данный период Советская власть в Сибири устойчива».

Поэтому

«работа советских органов Сибири направлена в данное время к достижению максимальных результатов в области продовольственной развёрстки. Эта работа диктуется исторической необходимостью и проводится неуклонно в боевом порядке».

Прошёл январь. Телеграмма Смирнова Ленину от 1 февраля уже совсем в другом роде. Положение в Сибири ухудшилось, сообщает он, возникает новое опасное явление. Части 26-й дивизии, расположенные на Алтае, «разложились», перероднились с местными и не годятся для поддержания порядка. Были случаи перехода красноармейцев на сторону восставших. Крестьяне-коммунисты Алтая ненадёжны, а местами открыто выступают против развёрстки и могут соединиться с Крестьянским союзом. Весной неизбежно широкое кулацкое движение в Алтайской и Семипалатинской губерниях. В заключение Смирнов просил обменять сибирские дивизии на верные части из голодных европейских губерний[596].

Но как их перебросить туда и вывезти разложившиеся сибирские дивизии, если железная дорога и без того задыхается от топливного голода? Кроме этого, новизна ситуации заключалась в том, что и в обтрёпанных частях по ту сторону Уральского хребта не всё обстояло благополучно. Огромная армия, набранная из крестьян, в массе оказалась небоеспособной против повстанческих отрядов. В этот период особое значение приобрела «преторианская гвардия» — курсанты учебных заведений Красной армии, которые оказались единственно надёжным средством в усмирении мятежей и борьбе с так называемым политическим бандитизмом. Подразделения курсантов цементировали армейские части, действовавшие в Тамбовской губернии и при ликвидации Кронштадтского мятежа.

В декабре началась массовая демобилизация старших возрастов в Красной армии, демобилизованные красноармейцы, возвращаясь на родину, находили свои деревни в полной нищете и отчаянии и прямиком направлялись в отряды восставших. Ленин на X съезде РКП(б) признавал, что демобилизация Красной армии дала повстанческий элемент в невероятном количестве[597]. Как конкретно это происходило, в ЦК и Совнаркоме могли узнать из писем, отправленных бывшими красноармейцами. И. Давыдов, уроженец Гомельской губернии, так описывает своё возвращение.

От станции, невзирая на предупреждения о том, что по дороге неспокойно, шёл лесом.

«Двадцать пять вёрст пройдя, нагоняет меня конь со всадником в кустарниках, поравнявшись со мной, он заговорил — откуда идёте и чего нового слышали. Я рассказал, но, конечно, не зная человека, которого лагеря он. Он спрашивает, много ли я служил в общем итоге, я говорю: 11 лет — восемь Николаю, 3 года Советской власти. Он мне говорит: ты, значит, доброволец? Да. Всадник сердито: дураки все добровольцы, я тоже таков, но наконец не вынес и в обратную сторону пошёл добровольцем. Я спросил, почему? Потому что ежовы рукавицы дурацкой жидовской коммуны заставили идти. Я был в полках, был в отрядах и действительно исполнял предписания, лукавые законы лукавых жидов и драли крестьян по закону жидовской коммуны, но после долгих и печальных сцен я наотрез отказался быть красноармейцем, т. е. палачом, в особенности крестьян. Далее он мне сказал, что у нас насчитывается тысяча человек и все мы готовы на бой против жидовской коммуны.

По приходе домой я воочию убедился, что нет спасения в искании справедливости у коммуны. У меня отец 71 год, мать 65 лет, хлеб к концу подходит, соли и не поминай. На меня посыпались неудовольствия — через вас, добровольцев, мы погибаем без хлеба…

И когда где крестьянин пискнет, что ему больно, то ещё пуще нажимают и ораторствуют, что мы работники честные, поступаем правильно. Да, вы действительно честные грабители и дармоеды и честные разбойники со своим правительством и его вождями некоторыми. И когда советская коммуна честно приходит к тебе в дом, грабит и выгоняет в армию голодать, да погонит на тамбовских крестьян разорять до основания деревни, устраивают самые ужасные казни… Ясно, что они этим заставят идти не в Красную армию, а скорее в банду»[598].

Николай Бухарин на X съезде охарактеризовал то время как завершение полосы необычайно интенсивных войн со всем капиталистическим миром, а с другой стороны, как наступление войны на внутреннем фронте —

«иногда в форме настоящей войны; иногда в форме, чрезвычайно близкой к этой войне»[599].

Эта война после войны, точнее, начало нового этапа гражданской войны, проявилась прежде всего в усилении так называемого политического бандитизма, который, судя по оперативным сводкам ВЧК, стал охватывать практически все губернии Советской России. Главком С. Каменев в своём докладе заместителю председателя РВСР Склянскому от 17 февраля 1921 года резко разделял все действующие на территории республики банды на три группы:

1) банды местного происхождения, которые встречают не только сочувствие местного населения, но и комплектуются из его состава;

2) банды, возглавляемые отдельными бандитами (восставшие начальники типа Вакулина, Колесникова и т. п.), которые не пользуются сочувствием широких слоёв населения того района, где они действуют;

3) мелкие банды, имеющие единственной целью наживу.

Первый вид банд наиболее серьёзен, и борьба с ним требует большой планомерности и напряжения. К таковым относятся: банды Антонова в Тамбовской губернии, банды Махно, банды в Правобережной Украине, вспыхивающие восстания в Сибири, басмачество в Туркестане и восстания в Дагестане.

«К началу января месяца сего годя движение приняло размеры, которые угрожали жизненным интересам Республики. Создавшаяся обстановка требовала решительных мероприятий. Весь январь был использован на подготовку подавления восстания, а именно, к сосредоточению необходимых сил из состава полевых войск, ибо местные войска для указанной цели оказались непригодными».

Далее в докладе даётся краткое описание оперативных действий против повстанцев и делается вывод, что в целом масштаб «антоновщины» и «махновщины» идёт на убыль. Но с точки зрения борьбы с продовольственным кризисом гораздо важнее было то, что происходило в Сибири. А здесь по железным дорогам могли курсировать только бронепоезда.

«Движение в Сибири перекидывается из одного района в другой и имеет также ярко выраженный территориальный характер, базируясь на симпатиях местного, в большинстве своём зажиточного населения. Только что ликвидированные восстания в Барнаульском и Бийском районах сменились вновь вспыхнувшими восстаниями в Ишимском и Тобольском районах, размеры коих только определяются. По донесениям помглавкома по Сибири, восстание первоначально охватило районы в 100 верстах юго-восточнее Тобольска и Усть-Ишима и вдоль железной дороги к западу и востоку от Ишима и одновременно охватило район железной дороги Курган — Токуши. Из хода событий следует предположить, что среди местного населения велась предварительная агитация. Большая часть повстанцев пешие, имея незначительные конные банды в 100–200 человек. Вооружение их разнообразное»[600].

Главком указывал, что советские части и гарнизоны в Сибири значительно уступают восставшим по численности. Судя по белогвардейским источникам, ситуация в Сибири представлялась правительству Ленина настолько безнадёжной, что оно решилось на тот вариант, который два с половиной года назад отвергло с шумным негодованием, когда летом 1918 года антисоветское Временное Сибирское правительство предложило большевикам в Москве обеспечить непрерывную отправку продовольствия в голодающие центры России в обмен на отказ от попыток вооружённого вторжения за Урал.

В марте 1921 года к проживавшему на Алтае видному учёному, исследователю Сибири, бывшему эсеру В. И. Анучину явился молодой человек с письмом от барона Унгерна. Унгерн просил учёного, пользовавшегося большим авторитетом в крае, возглавить будущее сибирское правительство, которое должно быть образовано после скорого падения Советской власти в Зауралье. Он сообщал, что между ними и Москвой идут переговоры, Москва соглашается предоставить Сибири полнейшую самостоятельность, ей безразлична даже форма правления в Сибири, исключая самодержавие, границей должен являться Уральский водораздел. Но Москва требовала, во-первых, чтобы по всей российско-сибирской границе бессрочно не устанавливалось таможенных сборов, и, во-вторых, чтобы Сибирь в течение двух лет ежегодно бесплатно доставляла для России 300 млн. пудов угля, 100 млн. пудов пшеницы, 50 млн. пудов мяса, 50 млн. пудов жиров и 50 млн. пудов рыбы.

«Полагая, что никакое будущее сибирское правительство не сможет принять подобных условий, — писал Унгерн, — мы тоже категорически отказались от разговоров о подобной контрибуции и заявили через уполномоченного Львова о том, что в конце апреля начнём организационное наступление по всем фронтам, а до того времени будем напоминать о себе спорадическими набегами»[601].

Чем были эти переговоры для «кремлёвских мечтателей»: искренним желанием сдачей Сибири на какое-то время ослабить тиски кризиса или более мелкими тактическими соображениями борьбы с центральноазиатской контрреволюцией? Сказать трудно. Во всяком случае это был бы любопытный эксперимент; отдать часть страны во власть политических противников, под их «НЭП», и таким образом за её счёт продолжать питать бег европейской России по рельсам военного коммунизма прямо в социализм. Тем не менее все внешние обстоятельства не представляли бы для партии большевиков столь серьёзной угрозы, если бы их многократно не усилили собственные внутрипартийные противоречия, и главным образом противоречия в высшем руководстве. Как сложившиеся во время войны довольно жёсткие взаимоотношения властных структур с различными социальными слоями России, так и устоявшиеся отношения в самой партии не могли избежать воздействия со стороны главного обстоятельства времени — окончательной победы в гражданской войне над буржуазно-помещичьей коалицией. Из фундамента системы военного коммунизма выпал один из краеугольных камней, и вся политическая надстройка покрылась трещинами.

Разрушение здания военного коммунизма началось с верхнего этажа, построенного весной 1920 года, — с милитаризированной организации промышленности. РКП(б), долгое время затягивавшая вопрос о пересмотре крестьянской политики, как рабочая партия не могла не отреагировать на возникающие течения в рабочей среде — после того как в ноябре 1920 года на V Всероссийской конференции профсоюзов был поставлен вопрос о переходе от методов руководства, сложившихся в военных условиях, к развёрнутой рабочей демократии, в самой партии начинается кризис, приобревший форму дискуссии о профсоюзах. Кризис в партии и её верхушке стал последним венцом общественного кризиса, в котором глубину фундамента определяло крестьянство.

Помимо ряда других проблем, в дискуссии о профсоюзах в последний раз перед НЭПом с новой силой появилось противоречие между двумя глубинными течениями в послеоктябрьском большевизме, чётко обозначившимися ещё весной 1918 года. Только на заключительном этапе военного коммунизма поменялись главные герои: вместо Рыкова встал Троцкий. После того как его предложения по кардинальному пересмотру крестьянской политики были отвергнуты большинством ЦК, он ищет другие источники развития и обращается в сторону промышленного пролетариата. 3 ноября на комфракции V конференции профсоюзов Троцкий выдвинул лозунги «огосударствления» профсоюзов и «завинчивания гаек военного коммунизма».

Однако у Ленина и его приверженцев по-прежнему доминировало «соглашательское» настроение в отношении города. Он не был склонен экспериментировать с истощённым пролетариатом и накалять обстановку в рабочих центрах. В поисках резервов Ленин вновь обращается в сторону деревни, и при его деятельной поддержке радикальный проект государственного принуждения в крестьянском производстве находит выражение в постановлении VIII съезда Советов. Впрочем проект этот, как и гаечный ключ Троцкого, был уже не тем инструментом, которого требовал разлаженный общественный механизм.

Развязка совпала с кульминацией. По стечению обстоятельств в то время, когда в Москву собирались делегаты X съезда РКП(б), чтобы приложить усилия к выходу из политического и экономического кризиса в стране, у стен Петрограда вспыхнуло восстание гарнизона Морской крепости Кронштадт и некоторых кораблей Балтийского флота. Кронштадтский мятеж поставил высшую точку в росте политической напряжённости кризиса 1921 года и явился непосредственным продолжением сильных рабочих волнений, охвативших Петроград в последнюю неделю февраля. 24 февраля после закрытия Петроградского трубочного завода для перерегистрации рабочих среди них началось волнение. В тот же день был выставлен караул курсантов, не допустивших рабочих на завод, рабочие двинулись к заводу «Лаферм», сняли рабочих этого завода и последовали к Балтийскому заводу. Балтийский завод присоединился к демонстрации, но высланными против них курсантами и кавполком 11-й стрелковой дивизии демонстранты были рассеяны. В этот день рабочие предприняли неудачную попытку захватить винтовки 98-го стрелкового полка. 25 февраля демонстранты в различных частях города рассеивались курсантами, поскольку хотя в красноармейских частях волнений не было, «но положиться на них было нельзя»[602]. Среди забастовавших появлялись откровенно антибольшевистские прокламации с требованиями коренного изменения политики, освобождения арестованных социалистов и рабочих, свободных перевыборов в Советы, профсоюзы и т. п. 28 февраля в Невском районе были расклеены прокламации, открыто призывающие к созыву Учредительного собрания — «Долой ненавистных коммунистов!», «Долой Советскую власть!»[603]

Среди волновавшихся рабочих вращались посланцы из Кронштадта. К 1 марта заканчивался срок полномочий Кронштадтского совета, и предстояли выборы нового. 28 февраля на собрании команды линкора «Петропавловск» была принята резолюция с требованием немедленных свободных выборов. К ней присоединилась команда крейсера «Севастополь». На 1 марта вновь были назначены митинги на «Петропавловске» и в здании манежа, но толпы хлынули на Якорную площадь. Выступал председатель Президиума ВЦИК М. И. Калинин и был освистан. «Брось, Калиныч, тебе тепло!» — шумела площадь. Митинг принял резолюцию, в которой повторялись требования свободных и тайных выборов в Советы, освобождения политзаключённых, упразднения политотделов, свободы торговли и т. п.

Изучая причины Кронштадтского мятежа, как правило, всегда делали упор на тесную взаимосвязь событий на флоте с крестьянской политикой большевиков. В Кронштадте, как и в 1-й Конной, как в любой другой части армии и флота, регулярно получали письма из дома, которые создавали соответствующее настроение у матросов тем более, что к началу 1921 года личный состав Балтфлота сильно изменился. Подавляющее большинство команд и гарнизона составляли новобранцы, да ещё с Кубани, да ещё с Украины, из тех областей юга, которые были далеки от прокоммунистических настроений.

«Вот этот-то новый матрос, деревенский парень, одетый в матросский костюм, и был основной социальной силой взбунтовавшегося Кронштадта»[604].

Нет спору, но всё же и нет особых оснований далеко разводить кронштадтского матроса 1921 года от кронштадтца 1917–1918 годов. Скорее, матросы, в силу особенности своей службы, всегда отличались большей спайкой и организованностью, чем пехотная «крупа». Кронштадтский совет ещё в начале лета 1918 года, также после полосы волнений на петроградских предприятиях, вынес резолюцию, в которой заявлялось:

«Вся власть Советам! Не для того трудовые массы потратили столько сил и крови, добиваясь своего освобождения, чтобы ими управляли, они имеют насущное и неотъемлемое право в лице своих Советов управлять самостоятельно… централизация власти ведёт к диктатуре партий, а последняя к диктатуре отдельных личностей, всегда гибельно отражающейся на общем деле трудящихся… Долой диктатуру партий и лиц!»[605]

Почти о том же в 1918 году трубила «краса и гордость», о чём в 1921 году в кубриках и на Якорной площади горланили «жоржики» и «иванморы»: мы свободных выборов, как и белой булки, три года не видели.

На следующем собрании 2 марта комиссар Балтфлота Кузьмин заявил, что коммунисты от власти добровольно не откажутся и будут бороться до последних сил. Вожаки матросов, полагая, что со стороны коммунистов может последовать неожиданный удар, начали расставлять военные посты. Все сохранившие верность большевикам начали покидать крепость, власть перешла к временному революционному комитету, во главе которого встал старший писарь линкора «Петропавловск» Петриченко. 3 марта весь Кронштадт остался в руках ревкома, всем стало ясно — конфликт вступил в необратимую фазу, начался мятеж. Часть коммунистов осталась и образовала Временное бюро кронштадтской организации РКП во главе с комиссаром продовольствия Кронштадта Ильиным. 3 марта «Временное бюро» приняло обращение к коммунистам с призывом поддержать ревком и все его мероприятия. По словам Троцкого, из кронштадтских коммунистов около 30% принимало активное участие в борьбе против власти, 40% — занимало нейтральные позиции и остальная часть приняла участие в борьбе против повстанцев[606].

Ход событий и разложение среди коммунистов во многом были предопределены дискуссией о профсоюзах. В Питере и Кронштадте шла жестокая борьба, Зиновьев публично, перед матросской и солдатской аудиторией и в печати, громил и топтал командование Балтфлотом во главе с Раскольниковым, оказавшееся в лагере сторонников Троцкого. Опираясь на недовольство матросов начальством и условиями службы, сторонники Ленина искали у них поддержки в дискуссии. Они нашли её, но вместе с тем повергли комячейки флота и всё командование в состояние оцепенения. На кораблях наступили анархия, неповиновение, что в конечном счёте привело к мятежу. Странно, что никто из оппозиции на X съезде не бросил Зиновьеву упрёк в том, что он сам, собственными руками «выстроил» Кронштадт.

К штурму крепости приступали несколько раз. Первоначально в Смольном возобладало мнение о непрочности организации мятежников, что среди них идёт разложение и там не более трёх тысяч активных бунтовщиков. По всей видимости, возникшая идея расправиться с ними к открытию X съезда заставила Комитет обороны Петрограда во главе с Зиновьевым и командарма 7-й армии Тухачевского спешно бросить 8 марта на лёд около 3000 курсантов и красноармейцев. Под сильным огнём до острова добралась лишь часть наступавших, из которых один батальон 561-го полка сразу перешёл на сторону мятежников и ещё две роты взяты в плен. Остальные побрели назад.

Кронштадтское восстание, несмотря на свою относительно незначительную военную мощь, представляло самую грозную опасность. Оно могло стать детонатором к тому горючему материалу, которым к весне 1921 года была вся страна. Сохранились сведения о том, что, как только в различные уголки республики просочились слухи о событиях в Кронштадте, повсеместно стал наблюдаться массовый отъезд чиновной партийно-советской бюрократии. В других случаях, как например, вспоминал один командировочный, проезжавший через Тверь во время мятежа, в органе губкома помещались статьи почти что «меньшевистского» содержания[607].

В самом Петрограде тогда находилось около 22 тысяч матросов, которые, по мнению командования, представляли собой постоянную и весьма грозную опасность. Решено было осторожно удалить их из города. Сухопутные войска Петроградского округа также расценивались как крайне ненадёжный элемент; надежда была только на одних курсантов Петрограда и подтягиваемые части Западного фронта. Командование лихорадочно искало боеспособные против мятежников войска. В Петрограде проходила мобилизация коммунистов. Только с 12 по 13 марта через политотдел южной группы в части было переправлено в качестве рядовых свыше 600 коммунистов[608]. X съезд РКП(б) организовал «кронштадтскую фракцию» и отправил до 300 своих делегатов под Кронштадт. Партийное усиление группировки войск, концентрировавшейся против мятежников, превосходило аналогичные мобилизации на тысячевёрстные фронты против Деникина и Колчака.

Намеченный на 14 марта штурм сорвался — 78-я бригада в составе двух полков отказалась выйти на позиции; выбросили лозунги: захватывай артиллерию, посылай делегатов в Кронштадт идти на Петроград. Наконец рано утром 17 марта цепи штурмующих с усиленным пайком в желудке и заградительными отрядами за спиной вышли на лёд. Нападавшие ворвались в Кронштадт, на всех углах появились сотни матросов, началось братание. Внезапно по толпам братающихся из окон и чердаков ударили пулемёты, разогнав всех в стороны. Впоследствии большевики утверждали, что стреляли мятежники, а те считали, что это была провокация коммунистов, затаившихся в городе. Мало кто точно знал, чьи пальцы нажимали гашетки пулемётов, и бой разгорелся с новой силой. Для наступавших наступил наиболее трудный момент штурма, когда им казалось, что дело проиграно.

«Понадобилось невероятное напряжение, чтобы удержаться хотя бы на юго-восточной окраине города»[609].

Но кронштадтцы не выдержали и дрогнули. Около четырёх тысяч мятежников со своими вожаками бежали по льду в Финляндию, более двух тысяч солдат и матросов попали в плен. Расправа с пленными была примерно жестокой. Кто знает, сколько сотен или тысяч трупов прибили к берегам вскоре вскрывшиеся воды Финского залива…

Всё же, несмотря на все трудности борьбы с кронштадтскими мятежниками, политический кризис шлёпнул Кронштадтом партию большевиков только на излёте, уже потеряв убойную силу. Инерция событий отнесёт пик кризиса на начало весны, Кронштадтский мятеж вспыхнет только в марте, но руководству партии уже в начале февраля стала очевидной необходимость радикального изменения политики. Несмотря на обилие фактического материала, вряд ли когда-нибудь удастся установить более точную дату перелома в сознании самого Ленина, чем та, которой мы располагаем теперь — январь 1921 г. Можно выразиться так: Ленин вступил в январь «военным коммунистом» и вышел из января уже вполне подготовленным к новой экономической политике. 4 февраля на конференции металлистов он впервые даёт об этом знать. В ответ на резолюцию конференции о замене развёрстки продналогом он говорит, что не против пересмотра отношений рабочих и крестьян[610].

12 января Пленум ЦК РКП(б) специально обсуждает вопрос о настроениях среди крестьян и создаёт специальную комиссию в составе Калинина, Преображенского и Артёма с заданием обсудить возможные меры быстрого облегчения положения крестьян в некоторых наиболее неблагополучных губерниях и доложить в Политбюро в двухнедельный срок. Другой комиссии в составе Дзержинского, главкома Каменева, Данилова и Артёма дано поручение спешно выработать меры по ликвидации бандитизма[611]. 2 февраля, когда положение окончательно проясняется, Политбюро по докладу Бухарина принимает решение указать наркому Цюрупе на необходимость быстрого проведения «продовольственной скостки» в тех местах, где крестьяне особенно сильно пострадали от неурожая и нуждаются в продовольствии, а также предусмотреть другие меры облегчения положения крестьян в этих губерниях[612].

4 и 5 февраля Цюрупа во исполнение директив ЦК отдаёт приказы о прекращении хлебозаготовок в Тамбовской, Симбирской, Уфимской, Саратовской, Самарской губерниях, в Башкирской республике, Немкоммуне и других местах. Ленин 4 февраля объявил, что

«сейчас мы в 13 губерниях совершенно приостанавливаем развёрстку»[613].

2-го же февраля, после заседания Политбюро, Ленин принял настойчиво пробивавшегося к нему члена Сибревкома В. Н. Соколова, представителя Наркомзема в сибирском руководстве, который приехал в Москву специально с предложениями замены развёрстки в Сибири процентным натуральным налогом[614], и поручает ему подготовить свои материалы к Пленуму ЦК. Но в последующие дни Соколов со своими бумагами отошёл на второй план, развернулось действие с участием первых лиц.

5 февраля на заседании Политбюро Каменев внёс предложение на ближайшем заседании заслушать доклад Осинского о предстоящей посевной кампании. 8 февраля Политбюро заслушало доклад исполняющего обязанности наркома земледелия Осинского «О посевной кампании и положении крестьянства». Сухие строки протокола не дают представления, каким образом происходило обсуждение этого вопроса, известно лишь, что состоялось решение поручить Каменеву созвать комиссию в составе Цюрупы, Осинского и Каменева и сделать очередной доклад через две недели. В эту комиссию Ленин и передаёт составленный им на заседании, очевидно, по итогам обсуждения «Предварительный, черновой набросок тезисов насчёт крестьян», который начинался так:

«Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене развёрстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом»[615].

А. Д. Цюрупа оставил нам воспоминания об атмосфере тех дней, когда вырабатывалось решение о замене развёрстки налогом:

«Помню заседание Политбюро, на котором был разработан этот вопрос. Началось заседание. Главное участие в нём принимали В. И. и я. В. И. ругал нас бюрократами, распекал нас. Говорил: „Вы ошибаетесь, то, что раньше было правильным, теперь уже не подходит“. Оказалось, что я был не прав. В. И. выступал 3 раза, я тоже. Я в ответ на его нападки называл его талмудистом, буквоедом. Однако эта перебранка совершенно не повлияла на наши отношения… В. И. заходил к нам на квартиру и по 1 1/2–2 часа просиживал с нами, доказывая необходимость введения продналога. Я говорил: „В.И., я не буду делать доклада (на X съезде. — С. П.), а выступлю лишь содокладчиком к Вашему докладу“. Он сказал: „А Вы всё-таки, между прочим, скажите, что Вы за свободу торговли“»[616].

Ленинские тезисы стали поворотным пунктом в судьбе идеи НЭПа, которая здесь после длительной борьбы покидает свои нелегальные квартиры и переходит в новое качество, приобретая статус государственной политики. Ещё до X съезда РКП(б) она уже начинает реально влиять на положение в стране, постепенно выводя её из всеобъемлющего кризиса. Чтобы сбить напряжение в столицах, власти вновь стали смотреть сквозь пальцы на оттаивание вольной торговли. В Москве к Сухаревской башне опять постепенно стекались толпы горожан и подмосковного крестьянства. Петроградский совет в феврале открыто разрешил свободный провоз и торговлю продовольствием на вольном рынке. Наконец заколебалось и руководство профсоюзов, долго крепившееся под нажимом ЦК партии.

Новая волна забастовок в Москве заставила бюро комфракции ВЦСПС 3 марта вмешаться в аресты рабочих. Обсудив вопрос о продовольственном положении, фракция вынесла обширное постановление, на оглавление пунктов которого ушла добрая половина русского алфавита. Главное, чего потребовала фракция, — это снятия заградительных отрядов по всей территории республики, за исключением тех местностей, где ещё не была закончена заготовка основных продовольственных продуктов; (а поскольку она нигде не была закончена, кроме голодных 13 губерний, то) сократить план разверсток на губернии и номенклатуру нормированных продуктов. В итоге фракция требовала разрешить гражданам свободную заготовку продуктов и фуража[617].

Вслед за приостановлением развёрстки в наиболее беспокойных и неблагополучных губерниях был ослаблен режим монополии на торговлю хлебом и предметами первой необходимости. В Тамбовской губернии в феврале, наряду с началом массированного наступления на повстанческие территории и ужесточением репрессий против базовых сил антоновцев, ещё до всяческих официальных постановлений были разрешены свобода товарообмена внутри губернии, расширение сети мельниц и маслобоек. Для сёл, а не волостей, как полагалось, выполнивших до 50% развёрстки, проведено снабжение керосином, солью, спичками, мануфактурой. В трёх особо «бандитских» уездах были выделены фонды товаров для снабжения лояльных, противобандитских селений. Послабления коснулись различных крестьянских повинностей, условий пользования лесом, реками и т. п.[618]

Ленин на очередном, XI съезде РКП(б) вспоминал, что

«поворот к новой экономической политике был решён на прошлом съезде с чрезвычайнейшим единодушием, с большим даже единодушием, чем решались другие вопросы в нашей партии (которая, надо признать, вообще отличается большим единодушием)»[619].

Но думается, что это единодушие было во многом единодушием особого рода — того же, что и на VIII съезде Советов, которое сделало руководство партии малочувствительным к сигналам, идущим снизу, если они не облечены в стальную оболочку ружейной пули или чего-то подобного.

Известно, что проект перехода к налогу вызвал неоднозначную реакцию в госаппарате и партии в целом. Наряду с растущим количеством сторонников имелись и серьёзные противники, о чём писал Соколов в своих воспоминаниях[620], в чём признавался и сам Цюрупа. Подготовительные документы и материалы X съезда свидетельствуют о стремлении представителей центрального продовольственного аппарата искоренить из них любые намёки на возможность свободной торговли. Цюрупа, вопреки настояниям Ленина, так и не сказал в своём содокладе на съезде, что он за свободную торговлю. Благодаря его сопротивлению и обязана появлением на свет курьёзная формулировка в съездовской резолюции о замене развёрстки натуральным налогом — о допущении обмена «в пределах местного хозяйственного оборота».

Признаки несогласия определённой части аппарата и рядовых коммунистов с радикальными экономическими преобразованиями видны и в таких явлениях, как выход из партии, который, правда, не приобрёл широкого характера, но, по информации Молотова на X партконференции, имел в некоторых случаях заметный характер. Известен случай с функционером В. Л. Панюшкиным, который вышел из РКП(б) и пытался организовать свою «рабоче-крестьянскую социалистическую партию»[621]. Проявился чисто аппаратный метод сопротивления. Коммунист Д. Н. Бычков из Данковского уезда Рязанской губернии жаловался в ЦК партии, что когда красноармеец, вернувшись с фронта, видит, что у его семьи нет куска хлеба и обращается в упродком за помощью, то комиссар гонит его на рынок,

«мотивируя тем, что вы завоевали вольный рынок, там и покупайте, а у нас вам нет»[622].

При всём при том, что единодушие на партсъезде по такому важному вопросу, как переход к новой экономической политике, можно только приветствовать, нужно заметить, что оно же было ранним предвестником возникновения и расцвета целой эпохи «единодушия», затянувшейся на многие десятилетия.

Новый курс партии был рассчитан в первую очередь на политические результаты. Волей Ленина, X съезд расправой с оппозицией и решением о переходе к продналогу в союзе с весной сумел в значительной степени ослабить остроту социально-политических противоречий, порождённых военным коммунизмом, и предотвратить наступление нового полномасштабного этапа гражданской войны — войны бывших союзников над трупом поверженной буржуазии. С наступлением полевых работ кризис начала 1921 года мог считаться в значительной степени преодолённым, даже несмотря на то обстоятельство, что география политического бандитизма отнюдь не сузилась и в течение года доставила Советской власти ещё множество хлопот. Но экономический кризис, начавшийся бог знает ещё когда, не при Ленине и не при Керенском, отметивший себя яркой вспышкой в начале 1921 года, этот кризис продолжал развиваться, переходя в свою заключительную стадию, принимая форму массового убийственного голода. И ещё предстоит установить и взвесить те слагаемые общественного бытия, которые при неизмеримо худшем положении, чем в начале 1921 года, всё же не смогли стать причиной нового обострения социально-политических противоречий и всё дальше и дальше уводили общество от состояния гражданской войны.

Вверх

Заключение

О природе военного коммунизма и особенностях перехода к новой экономической политике
Государство?
Что это такое?
Итак, слушайте меня, ибо теперь я скажу вам своё слово о смерти народов.
Государством называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжёт оно; и эта ложь ползёт из уст его:
«Я, государство, есмь народ».

Ф. Ницше. Так говорил Заратустра

Не требуется доказывать, насколько важен вопрос о характере перехода от продразвёрстки к продналогу, от военного коммунизма к НЭПу. Представление о нём раскрывает механизм важнейших политических решений, а это имеет не только чисто научное, но и практическое значение. Нельзя полностью согласиться с трактовками перехода к НЭПу как акции, связанной непосредственно с окончанием гражданской войны и инициативой сверху. Расширение круга источников свидетельствует о том, что решающее значение в этом переходе имела политическая борьба крестьянства и близких к нему слоёв за свои непосредственные интересы.

Экономические и прочие предпосылки перехода к НЭПу со стороны крестьянства сложились задолго до февраля 1921 года, однако недоставало ещё одного существенного элемента для начала преобразований — веско выраженной воли крестьянства. Гражданская война сыграла шутку, экономическая необходимость разошлась с политическими условиями. Поворот крестьянства в 1919 году от контрреволюции к Советской власти «заморозил» на время развитие их противоречий с политикой большевиков, которые в свою очередь переоценили степень крестьянской поддержки. Но после разгрома врангелевских войск, когда ненавистная крестьянам помещичья реакция была сброшена в Чёрное море, крестьянство начинает активно требовать пересмотра своих отношений с государством. И здесь можно констатировать, что интерес подавляющей части населения России был включён в политический механизм не через каналы представительных учреждений государственной власти, а через такие крайние формы, как вооружённая борьба. Причины этого непосредственно вытекают из характера явления, получившего название «военный коммунизм».

Множество точек зрения на природу военного коммунизма, сложившихся в отечественной историографии, в сущности сводятся к двум. Одна подчёркивает связь военного коммунизма с гражданской войной и его исключительную вынужденность на всём отрезке существования. Вторая, в основном повторяя первую, имеет, однако, выраженную склонность видеть в политике военного коммунизма попытку непосредственного перехода к социализму. Мы вышли из исследования экономических проблем периода военного коммунизма с выводом, что политика жёсткого государственного регулирования, продовольственная диктатура, а следовательно, и вся система военного коммунизма, не были вызваны необходимостью в продовольствии (а тем более военными условиями, требовавшими в первую очередь укрепления союза с крестьянством), по крайней мере с весны 1920 года. Несомненно, что жизнь военному коммунизму продлили другие факторы, не имеющие прямого отношения к текущим потребностям.

В качестве такого фактора справедливо называют идею непосредственного перехода к коммунистическим отношениям. Будучи верным по существу, тем не менее подобное объяснение поверхностно, и прежде всего потому, что появление такой идеи само по себе подлежит объяснению. Настаивая на таком объяснении, историки всего лишь восстанавливают вывод, сформулированный ещё в те времена самими участниками этих событий, например Лениным, что когда-то было заслонено концепцией краткого курса истории ВКП(б). Хотя нельзя отрицать, что некоторые шаги в дальнейшем осмыслении природы военного коммунизма всё же были сделаны, поставлены вопросы, задающие верное направление исследованиям, и это немало.

В. И. Биллик в своей статье заметил, что

«ошибочно противопоставлять вынужденность экономических мер 1917–1921 гг. тем целям в деле преобразования общественно-экономического строя, которые эти меры одновременно и нераздельно преследовали»[623].

Он совершенно справедливо подчёркивает, что вся экономическая политика в первые годы революции была в значительной мере вынужденной условиями разрухи, но от этого она не переставала быть социалистической по своим целям, методам и по своей социально-экономической природе.

В. П. Дмитренко ставит два вопроса, которые помогают ещё глубже проникнуть в суть проблемы:

«Во-первых, почему из различных практиковавшихся в годы войны хозяйственных мер государством отбирались и внедрялись только те, которые укладывались в рамки определённой системы и, во-вторых, почему эта система начала саморазвиваться и наиболее крайние формы её (национализация всей мелкой промышленности, запрещение базаров, отмена платы за коммунальные услуги, решение VIII съезда Советов о государственном регулировании сельского хозяйства и др.) стали осуществляться уже после окончания гражданской войны»[624].

Вот на эти вопросы и нужно попытаться ответить, причём не будем вдаваться в споры, насколько мероприятия военного коммунизма были «социалистичны», а подойдём более прагматично, ибо, что ни говори, а критерии социалистичности в представлениях большевиков и современных им других социалистических партий или даже по сравнению с современностью — существенно отличаются. Воспользуемся тем преимуществом, которое время, исторический опыт предоставляют историкам по отношению к великим мыслителям и политикам прошлого.

Для ответа на имеющиеся два вопроса нужно ответить на третий. Послереволюционное общество отнюдь не было однородным и интересы в нём были различные. Так для кого же в этом обществе политика военного коммунизма была вынужденной и необходимой вплоть до 1921 года? Может быть, для затаившихся буржуа и помещиков? Нет. Для мелких хозяйчиков-крестьян? Нет, они всей душой были против монополии и диктатуры. Тогда для промышленных рабочих? Здесь ответить однозначно трудно, в принципе рабочие были заинтересованы в усилении государственного регулирования отношений с деревней, но они никогда не абсолютизировали эту заинтересованность до уровня продовольственной диктатуры. Остаётся фактом, что рабочие не менее, а может быть, даже более упорно, чем крестьяне, боролись против продовольственной диктатуры за свободную заготовку продуктов. Нет сомнений в том, что если бы судьба продовольственной политики зависела непосредственно от рабочих и их профессиональных организаций, то диктатура Наркомпрода не просуществовала бы в 1918–1920 годах и нескольких недель.

Мы перебрали все основные слои населения России и не обнаружили никого, кто бы был абсолютно заинтересован в развитии продовольственной диктатуры, которая явилась основой всей системы военного коммунизма. Значит, тогда всё-таки остаётся власть идеи? Но подождём пока уходить в их возвышенную сферу, продолжим поиски в области материальных интересов.

Марксисту Бухарину в 1921 году, очевидно, не давала покоя его теоретическая совесть. Он, как и многие, находился в недоумении: почему рабочий класс, чью диктатуру объявляла партия, чьи интересы она защищала перед мировой буржуазией, выступил в начале года массовыми забастовками в Петрограде, волнениями и волынками в Москве и других городах? Почему рабочие на предприятиях выносили эсеровские резолюции, поддерживая лозунг свободной торговли? Почему, наконец, в связи с этим тыловые гарнизоны пришлось переводить на фронтовой паёк?

Бухарин признавался:

«Из 5 млн[625]. рабочих вряд ли около миллиона вместе с 700 тыс. коммунистами были против свободной торговли».

И сделал вывод:

«При разрухе пролетариат превращается в мелкую буржуазию»

и усваивает её интересы в свободной торговле[626]. Бросив всё население России в мелкобуржуазную пучину, Бухарин остался в одиночестве, но «теория» была спасена!

В марте 1921 года в одном из выступлений Бухарин произнёс:

«Разбив врага и покончив с кронштадтским восстанием, мы должны обеспечить внутренний мир и железными руками прекратить всякие попытки ниспровержения Советской власти, допустив, однако, усиленные уступки целому ряду слоёв населения. Таково соглашение с крестьянством, такова закупка за границей продуктов потребления с целью дать возможность рабочему с большей интенсивностью работать для возрождения нашей промышленности»[627].

Итак, Бухарин уполномочен от лица кого-то сделать усиленные уступки и крестьянам и рабочим. На наш взгляд, выяснение этого лица и могло бы составить вклад в дальнейшее изучение проблемы военного коммунизма.

В одном из своих лучших сочинений Маркс справедливо заметил:

«Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что он сам о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе по её сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснять из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и общественными отношениями»[628].

Это высказывание укрепляет наше сомнение, а всё ли большевиками было осознано из того, что они делали? В частности, до конца ли ими была понята природа той огромной власти, которая перешла к ним от царского и Временного правительств?

Сознание человека предоставляет ему возможность смотреть на любое явление по-разному, с различных точек зрения. Например, на науку можно смотреть как на развитие человеческого познания, а можно и так, как говорил Прудон: наука — это история заблуждений человечества. Всё зависит от того, какая сторона явления абсолютизируется, на чём делается акцент. Соответственно, и период военного коммунизма можно рассматривать как время великой разрухи, но в ней нельзя не заметить островок организованности, который постоянно увеличивается, постепенно притягивая к себе все беспорядочные части. Этим островком было новое государство. Если попытаться дать краткое определение военному коммунизму, разумеется, с оговорками, что всякие дефиниции страдают своими специфическими уродствами — однобокостью, неполнотой и т. п., то можно сказать, что военный коммунизм есть способ укрепления государства, расширение его роли и функций в обществе, и прежде всего в экономике. Всё остальное — производное, вторичное, закономерно или случайно вытекающее из главного.

Историческая наука может засвидетельствовать, что особенностью национального российского развития всегда была сильная централистская тенденция. Государство в России издавна играло гораздо большую роль в социально-экономических отношениях, нежели то было в странах Западной Европы. Но несколько десятков лет по пути капитализма с середины XIX века ослабили узду на центробежных силах в обществе. Империалистическая война 1914–1918 годов привела к тому, что Россия не выдержала испытания частной собственностью и свободой предпринимательства. Раздираемая частными интересами, стремлением к наживе, противоречиями в городе, противоречиями между городом и деревней, страна не сумела сохранить политическое и экономическое единство и погрузилась в хаос Единственной силой, способной собрать воедино распавшийся общественный организм, было только государство, преодолением национальной катастрофы могло быть только жёсткое государственное регулирование. Но ни одряхлевшая монархия, ни «творческие силы» российской буржуазии оказались неспособными выполнить эту миссию. Вводить в берега государственности потоки уездных амбиций, частнособственнических интересов и корыстных устремлений различных хозяйчиков историей было призвано новое государство во главе с партией диктаторского типа и ярко выраженной антикапиталистической идеологией. Большевистское государство проводило политику ослабления городской и сельской буржуазии путём национализации, продовольственной диктатуры и террора, одновременно с ослаблением экономической мощи своего политического соперника, оно пользовалось реквизированным капиталом и продуктами, чтобы укрепить и расширить свою структуру. По словам А. Я. Вышинского, работавшего в то время по продовольствию, вопрос ставился так: Ленин на заседании Совнаркома говорил, что

«мы должны кормить тех, кто работает на государство, а остальные пусть заводят свои огороды»[629]

(читай: могут подыхать).

Государство боролось «с крестьянскими и капиталистическими попытками отстоять (или возродить) товарное производство»[630], объявляя монополии, внедряя централизованную систему обмена и продовольственного снабжения, как наиболее соответствующую своей природе и интересам. Задача заключалась не просто в развитии экономики, а в подчинении его государственным формам. Всероссийский староста Калинин в сентябре 1920 года растолковывал мужикам через газету «Беднота», что в принципе против сильного крестьянина возражать нечего, но

«вся суть в том, чтобы крестьянство эту силу получило от органов Советской власти, чтобы конкретно оно находилось в таких условиях, которые всегда бы давали возможность государству регулировать отношения различных производств»[631].

Идеология большевиков позволила им в революции и гражданской войне без колебаний сделать беспроигрышную в российских условиях ставку на сильное государство, на диктатуру, как ими мыслилось, на диктатуру пролетариата. Они овладели государственной властью, превратив её в орудие достижения своих политических целей, но и государство в свою очередь «овладело» ими, сделав большевиков плотью и кровью своей системы. Воплотившись в госаппарат, большевики были вынуждены выражать и отстаивать, помимо прочих, ещё и особенные государственные интересы, которые, всё более развиваясь, отчуждали их от первоначальной задачи защиты интересов пролетариата и крестьянства. Это последнее произошло тем более легко и незаметно, поскольку большевики не имели в своём идеологическом арсенале необходимой защиты от встречной экспансии агрессивной государственной структуры.

Теоретики большевиков, и в первую очередь Ленин, ставя во главу угла классовую борьбу, абсолютизировали значение государства как орудия власти наиболее могущественного класса; интересы государственной системы и господствующих классов отождествлялись. Отсюда подразумевалось, что после захвата власти рабочей партией государство автоматически превратится в воплощение интересов всех трудящихся слоёв общества, прежде всего рабочего класса. В качестве яркого образчика подобных иллюзий к месту привести слова В. П. Милютина на 3-м съезде рабочей кооперации, где он в ответ на предупреждение Мартова о том, что главная опасность в бюрократизме, заявил:

«Если мы строим социалистический строй, то противопоставления между государством и обществом не должно быть»[632].

Ленин в своём капитальном сочинении «Государство и революция», приводя цитату Энгельса о государстве:

«И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, всё более и более отчуждающая себя от него, есть государство»,

в которой совершенно отчётливо проступает мысль об особенной природе и интересах государства, совершенно игнорирует её и продолжает упорствовать на исключительно классовом характере государства[633].

Но если феодал и буржуа за счёт своей силы и капитала в состоянии удерживать в узде своё государство, то «государствующему» пролетариату сделать это за счёт «своих цепей» довольно проблематично. Уже первый опыт послеоктябрьских лет показал, что ожидаемой гармонии интересов государства и трудящихся классов не происходит. Наоборот, в новом, неотлаженном механизме со всей остротой проступили черты старой бюрократической сути. Близко знавшие Ленина единодушно отмечали его ненависть к бюрократизму. Цюрупа вспоминал, что

«В.И. вообще не любил советского аппарата. Он называл его такими эпитетами, которые я не решаюсь здесь повторить»[634].

В отношении Ленина к госаппарату сказывались обманутые ожидания. После лозунга о необходимости слома старой государственной машины, выдвинутого на заре Советской власти, после горнила классовой борьбы, через которую она прошла в годы революции и войны, Ленин в одной из последних статей разводит руками:

«Наш госаппарат… в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьёзным изменениям. [635]

Он только слегка подкрашен сверху, а в остальных отношениях является самым типичным старым из нашего старого госаппарата».

Военно-коммунистическая политика укрепления государственного централизма очень быстро проявила свои противоречия с интересами не только крестьянства, но и рабочего класса. Происходила абсолютизация государственного насилия как метода достижения целей. Большевики пользовались орудием государства без понимания его особенной природы и интересов, будучи введёнными в заблуждение внешним сходством своей цели ниспровержения эксплуатации, построенной на частной собственности, и государственным централизмом, в принципе враждебным всякому плюрализму. Централизм как способ существования государства составляет его непосредственный интерес. И здесь мы оставляем судить каждому, насколько может быть существенно расхождение или совпадение интересов государства с интересами общества, по тому, насколько централизм расходится или совпадает со стремлением крестьянина свободно распоряжаться продуктами своего труда и интересами рабочего свободно предлагать свою рабочую силу.

В период военного коммунизма произошла незаметная подмена политики ликвидации частной собственности как источника эксплуатации централистскими интересами государства как такового, как самостоятельной общественной структуры. И далее уже трудно понять, где кончаются идеи освобождения от частнособственнической эксплуатации и начинается эксплуатация государственная. Правящая партия ассимилировала интересы государственного централизма, заложив тем самым глубокую основу своих противоречий с крестьянством и рабочим классом. Впервые наиболее ярко эти противоречия проявились на заключительном этапе военного коммунизма, в кризисе начала 1921 года. Но тогда неорганизованное крестьянство за счёт своей массы сумело приостановить стремление неокрепшего государства к абсолютному господству, что уже не удалось сделать в конце 20-х годов. Наступил долгий период эпохи «ГОСУДАРСТВЕННОГО АБСОЛЮТИЗМА».

Вверх

Примечания

[487] Следует отдельно упомянуть, что ключевые посты в Наркомпроде занимала т. н. уфимская продовольственная группировка, люди «цюруповской закваски», вывезенные Цюрупой из Уфы, где он в 1915–1916 гг. фактически возглавлял «хлебармию» при уфимском земстве. Среди них — замнаркомпрод Н. П. Брюханов, член Коллегии А. И. Свидерский, зав. отделом хлебофуража В. И. Сенин о тесных взаимоотношениях в руководстве Компрода, например, говорит и тот факт, что Цюрупа и Свидерский были женаты на сёстрах.
[488] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 220.
[489] РЦХИДНИ, ф. 2, оп. 1, д. 11935, л. 3–4.
[490] Кабанов B. B. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма». М., 1988. С. 37.
[491] РЦХИДНИ, ф. 2, оп. 1, д. 24119, л. 3.
[492] Правда. 1920. 5 сентября.
[493] Экономическая жизнь. 1920. 16 сентября.
[494] Правда; 1920. 5 ноября.
[495] Там же. 5 сентября.
[496] Вестник агитации и пропаганды. 1921. № 5–6. С. 14.
[497] См.: Экономическая жизнь. 1920. 16 сентября, 23 декабря; 1921. 1 января.
[498] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1, д. 5, л. 53.
[499] Экономическая жизнь. 1920. 22, 30 января.
[500] Там же, 30 марта.
[501] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 303, л. 162.
[502] РГАЭ, ф. 3429, оп. 1, д 2182, л. 97.
[503] Богданов Н. С. Государственное регулирование сельского хозяйства и задачи агрономии. М., 1921. С. 11–1.2.
[504] Там же. С. 7.
[505] Книпович Б. Н. Очерк деятельности Народного комиссариата земледелия за три года. М., 1920. С. 41.
[506] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 366, л. 56 об.
[507] Правда. 1920. 5 сентября.
[508] Экономическая жизнь. 1920. 26 ноября.
[509] Осинский Н. Государственное регулирование крестьянского хозяйства. М., 1920. С. 30–31.
[510] См.: Экономическая жизнь. 1920. 3 ноября; Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 46.
[511] РЦХИДНИ, ф. 2, оп. 1, д. 16402; Декреты Советской власти. Т. XII. С. 73.
[512] Деятели СССР и революционного движения в России. С. 573.
[513] РЦХИДНИ, ф. 2, оп. 1, д. 16547, 16548.
[514] Там. же, ф. 5, оп. 1, д. 2713, л. 17.
[515] Там же, ф. 17, оп. 12, д. 258, л. 58.
[516] Например, на объединённом пленуме Псковского губкома и губисполкома в первых числах декабря была вынесена следующая резолюция:

«Общими руководящими принципами в восстановлении с.х. производства являются:

а) Вовлечение земледельцев целыми поселениями, деревнями и сёлами в общественную обработку полей на основе товарищеской самодеятельности при всесторонней хозяйственной и агрономической помощи со стороны государства и обязательности обобществления производства;

б) Подчинение общественно-полеводственных хозяйств государственным организационно-хозяйственным планам»

(РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 411, л. 24).

[517] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 55, л. 46 об.
[518] Там же, д. 124, л. 11 об.
[519] Там же, л. 22 об.
[520] Экономическая жизнь. 1920. 22 декабря.
[521] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 12, д. 502, л. 17.
[522] Осинский Н. Восстановление крестьянского хозяйства в России и новые задачи. М., 1922. С. 14.
[523] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1, д. 1257, л. 1 об.
[524] Восьмой Всероссийский съезд Советов. Стен, отчёт. С. 42.
[525] Ленинский сборник. XXXVIII. С. 343.
[526] РЦХИДНИ, ф. 94, оп. 2, д. 16, л. 106.
[527] Там же, л. 1–3.
[528] Там же, ф. 17, оп. 65, д. 7, л. 103.
[529] Там же, ф. 94, оп. 2. д. 16. л. 185.
[530] Там же, л. 191.
[531] Там же, л. 317.
[532] Там же, л. 333.
[533] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 178.
[534] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1, д. 1903, л. 14.
[535] Там же, л. 15.
[536] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 51.
[537] Там же. С. 387.
[538] Там же. С. 333.
[539] РЦХИДНИ, ф. 94, оп. 2, д. 30, л. 50–51.
[540] Там же, л. 63.
[541] Там же, л. 87–88.
[542] Там же, л. 91.
[543] 57. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 22–23.
[544] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 406, л. 2, 43, 44.
[545] Народное хозяйство. 1920. № 18. С. 19–24.
[546] Экономическая жизнь. 1921. № 19, 22, 24.
[547] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 311.
[548] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 2, д. 132, л. 9.
[549] Там же, ф. 17, оп. 12, д. 264, л. 1:
[550] Там же, ф. 5, оп. 1, д. 2714, л. 52–53.
[551] Там же, д. 16907, л. 1–6.
[552] Народное хозяйство. 1920. № 18. С. 15.
[553] Айхенвальд А. Военный коммунизм/Большая Советская Энциклопедия. Т. 12. М., 1928. С. 374.
[554] Экономическая жизнь. 1920. 9 октября.
[555] Там же. 16 октября.
[556] Там же. 23 октября.
[557] Правда. 1920. 17 октября.
[558] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 1, д. 406, л. 1, 43, 44.
[559] См. сс. 233–245.
[560] Там же, оп. 12, д. 137, л. 1.
[561] Там же, д. 172, л. 134.
[562] Там же, оп. 65, д. 140, л. 18.
[563] Там же, оп. 12, д. 55, л. 67.
[564] Там же, д. 56, л. 155–156.
[565] Там же, д. 55, л-л. 24 об., 25 об.
[566] Там же, д. 124, л. 83 об. — 84.
[567] Там же, д. 79, л. 108.
[568] Там же, д. 264, л. 67.
[569] Там же, оп. 84, д. 138, л. 20 об.
[570] Там же, оп. 12, д. 496, л. 71–72; д. 497, л. 20 об—21.
[571] ИРИ РАН, Отдел рукописных фондов, ф. 9, оп. 1, д. 11, л 71.
[572] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 84, д. 138, л. 17–17 об.
[573] Там же, оп. 65, д. 646, д. 110.
[574] Там же, оп. 11, д. 38, л 46.
[575] Там же, ф. 2, оп. 1, д. 16571, л 1.
[576] Там же, ф. 17, оп. 65, д. 595, л. 200, 201.
[577] Там же, д. 279, л. 178.
[578] Там же, д. 448, л. 429–431; оп. 12, д. 77, л. 113–114.
[579] Там же, оп. 12, д. 77, л. 34.
[580] Там же, оп. 65, д. 448, л. 429.
[581] Там же, оп. 12, д. 322, л. 45 об.
[582] Там же, л. 145.
[583] Там же, ф. 2, оп. 1, д. 15337, л. 8.
[584] Там же.
[585] РГАЭ, ф. 1943, оп. 3, д. 678, л. 14.
[586] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 279, л. 200 об.
[587] Там же, д. 368, л. 85 об.
[588] Декреты Советской власти. Т. XII. С. 115.
[589] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 3, д. 176, л. 8.
[590] Бюллетень Наркомпрода, 1920. 27 ноября. № 45 (90).
[591] РЦХИДНИ, ф. 19, оп. 3, д. 176, л. 8–10.
[592] Там же, ф. 2, оп. 1, д. 17010, л. 1.
[593] Экономическая жизнь. 1921. 2 февраля.
[594] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 3, д. 130, л. 1.
[595] Там же, ф. 2, оп. 1, д. 16768, л. 1–13.
[596] Там же, д. 17054, л. 1.
[597] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.
[598] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д, 321, л. 66.
[599] X съезд РКП(б). Стен, отчёт. М., 1963. С. 229.
[600] РЦХИДНИ, ф. 5, оп. 1. д. 2426, л. 54–55.
[601] Там же, ф. 17, оп. 84, д. 47, л. 17.
[602] Советские архивы. 1989. № 1. С. 48.
[603] Слепков А. Кронштадтский мятеж. М.—Л., 1928. С. 18.
[604] Там же. С. 28.
[605] Знамя труда. 1918. 6 июля.
[606] X съезд РКП(б). Стен, отчёт. С. 252–253.
[607] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 11, д. 65, л. 21.
[608] Крах контрреволюционной авантюры. Л., 1978. С. 22.
[609] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 598, л. 302.
[610] Генкина Э. Б. Государственная деятельность В. И. Ленина в 1921–1923 гг. М., 1969. С. 69.
[611] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 2, д. 55, л. 1.
[612] Там же, оп. 3, д. 128, л. 1.
[613] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 308.
[614] Генкина Э. Б. Указ. соч. С. 77–78.
[615] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 333.
[616] РЦХИДНИ, ф. 158, оп. 1, д. 1, л. 13.
[617] Там же, ф. 95, оп. 1, д. 22,Л\. 44.
[618] Там же, ф. 17, оп. 33, д. 30, л. 14–15.
[619] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С 73.
[620] Соколов В. Н. Накануне НЭПа//Старый большевик. 1930. № 1. С. 111–113.
[621] Ленин и ВЧК. М., 1987. С. 596.
[622] РЦХИДНИ, ф. 17, оп. 65, д. 601, л. 75.
[623] Биллик В. И. В. И. Ленин о сущности и периодизации советской экономической политики в 1917–1921 гг. и о повороте к НЭПу//Исторические записки. Т. 80. С. 127.
[624] Дмитренко В. П. Некоторые вопросы НЭПа в советской историографии 60-х годов//Вопросы истории. 1972. № 2. С. 27.
[625] Эта цифра профстатистики к тому же явно преувеличена.
[626] Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 26.
[627] Краткий отчёт Первого объединённого Всероссийского съезда работников жел.-дор. и водного транспорта. М., 1921. С. 5.
[628] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд 2-е. Т. 13. С. 7.
[629] Бюллетень Наркомпрода. 1920. № 14.
[630] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 357.
[631] Калинин М. И. Переделы внутри общины//Беднота. 1920. 10 сентября.
[632] Речи В. И. Ленина, В. Милютина, В. Ногина на 3-м съезде рабочей кооперации. М., 1919. С. 39.
[633] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 6–7.
[634] РЦХИДНИ, ф. 158, оп. 1, д. 1, л. 14.
[635] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 383.

Соцсети

Опрос

К какой религиозной конфессии вы себя относите или не относите ?
атеизм
20%
агностицизм
4%
христианство
44%
ислам
10%
буддизм
8%
другое
13%
Всего голосов: 108

Темы на форуме